Всё. Всё рухнуло в один миг. Не из-за ошибки в плане. Из-за предательства человека, которого он сам, в своём ослеплении, счёл «надёжным» в его цинизме. Он не учел одного: для Долгорукого вся жизнь была игрой. И когда игра становилась слишком опасной, он менял сторону, следуя единственному правилу — оставаться в выигрыше.
Сергея взяли под руки. Он не сопротивлялся. Он обернулся и увидел, как в окнах изб один за другим зажигаются огоньки. На пороге своей избы стояла Дуняша, закутанная в платок, и смотрела на него. Не с надеждой. С тем же самым ужасом, что и в день приезда заседателя. Только теперь ужас был обращён на него. На того, кто пообещал чудо и привёл жандармов.
Их повели к повозке. Последнее, что он услышал перед тем, как ему набросили на голову шинель, был голос Долгорукого, обращённый к унтер-офицеру:
– Всё чисто, господин офицер. Можно отправляться. Дело, как я и говорил, не о деньгах, а о крамоле. Очень опасной крамоле.
IX
Путь до губернского города С. прошёл в отупляющем забытьи. Сергея везли в закрытом возке, под конвоем. Он не пытался ни говорить, ни сопротивляться. Внутри него была пустота, холодная и чёрная, как дно колодца. Мысли, обычно такие быстрые и острые, теперь были тягучи и бессвязны. Он вспоминал не план, не провал, а мелочи: запах табака и помады в бальной зале, печальные глаза Анны в окне кареты, усмешку Долгорукого над бокалом шампанского. И глаза Дуняши в ночи — полные не надежды, а ужаса. Его ужаса.
В губернской тюрьме его поместили в одиночную камеру. Это была не сырая, кишащая насекомыми яма, а чистая, почти аскетичная комнатка с кирпичными стенами, железной койкой, столом и табуреткой. Окно под потолком было забрано решёткой, через него лился скупой серый свет. Здесь было тихо. Чудовищно тихо после шума мыслей и бурь чувств. Эта тишина и была самым страшным наказанием. В ней некуда было деться от самого себя.
Первые дни прошли в прострации. Его приводили на допросы. Чиновник III Отделения, полковник с умным, усталым лицом и бесстрастными глазами, задавал вопросы методично, без угроз, почти скучающе.
– Цель ваших действий?
– Желание освободить крестьян.
– Путём подлога документов, растраты имущества и организации массового побега?
– …Да.
– Вы действовали один?
– Один.
– Кто помогал вам с документами?
– Никто. Я всё придумал сам.
– Господин поручик Долгорукий показал, что вы интересовались запрещённой литературой, высказывали крамольные мысли о несправедливости крепостного права.
– Это правда.
– Состоите ли вы в каких-либо тайных обществах? В кружках?
Сергей думал о Костине, о его пламенных речах, о его «деле». Предать его? Нет. Это было бы последним, окончательным падением.
– Нет. Не состою.
Полковник делал пометки в бумагах. Казалось, его больше интересовала канцелярская сторона дела, чем личность преступника. Сергей был для него очередным «делом», единицей отчётности.
После допросов он возвращался в свою камеру и снова оставался наедине с тишиной и собой. Он ждал, что его охватит раскаяние, страх, отчаяние. Но чувств не было. Был только холодный, ясный анализ провала. Он ошибся не в цели, как ему казалось раньше. Он ошибся в расчёте человеческой природы. Он поверил, что его жертва будет понята и принята. Но для крестьян он остался барином, который странно себя ведёт и в конце концов навлёк на них беду. Для Долгорукого он был игрушкой, развлечением. Для системы — нарушителем спокойствия. Его идея свободы не была нужна никому, кроме него самого. Это и была самая горькая пилюля.
Однажды вечером, когда он сидел на койке, глядя на квадрат сумеречного неба в окне, дверь камеры отворилась. Вошёл не тюремный надзиратель, а тот самый полковник. Он принёс с собой стул, поставил его у стола и сел, разложив папку.
– На сегодня допросов не будет, Сергей Николаевич, – сказал он неожиданно мягко. – Мне поручено ознакомить вас с материалами и… обсудить возможные перспективы.
Он открыл папку. Там были копии показаний Долгорукого, выдержки из писем Сергея к Костину и Суровому (их, видимо, перлюстрировали), отчёт Шульца о «подозрительной деятельности» барина, даже что-то вроде доноса от заседателя.
– Дело, – сказал полковник, – пахнет каторгой. Подлог, растрата, попытка поднять крестьян… Сами понимаете. Но есть нюансы.
Он посмотрел на Сергея поверх бумаг.
– Вы – не бунтовщик. Вы – идеалист. И это в ваших показаниях видно. Вы хотели не зла, а добра, по-своему. Начальство это понимает. Поэтому вам предлагается… сделка.
Сергей молчал.
– Вы публично отрекаетесь от своих «своевольных идей». Пишете покаянное письмо на имя губернатора, где признаёте заблуждения молодости и клянётесь в верности престолу и отечеству. Вы называете имена тех, кто мог вдохновлять вас на эти мысли. В частности, вашего московского знакомого Владимира Костина и его кружок. После этого дело переквалифицируют. Вместо каторги – ссылка в ваше же Мирское, под строгий надзор полиции. Без права выезда. Но жить будете на свободе. В своём доме. Ну, почти в своём.
Сергей почувствовал, как холод внутри него сменяется медленным, клокочущим гневом.
– Вы предлагаете мне стать доносчиком?
– Я предлагаю вам выбор, – невозмутимо ответил полковник. – Между гибелью и жизнью. Между бесплодным подвижничеством и возможностью… исправиться. Вы молоды. Проживёте в деревне, остепенитесь, может, женитесь. Забудете эти бредни. А ваш друг Костин… он и так у всех на виду. Его кружок мы в любой момент можем закрыть. Ваши показания лишь ускорят процесс. Ничего существенного вы не добавите. Но для вас это будет знаком лояльности.
Это было так мерзко, так расчетливо, что у Сергея перехватило дыхание. Система не просто ломала. Она предлагала сделку с совестью. Купить свою относительную свободу ценой чужой. И что самое отвратительное — в её логике это было милосердием.
– Я подумаю, – хрипло сказал Сергей.
– Конечно. У вас есть три дня.
После ухода полковника в камере стало ещё тише. Но теперь тишина была иной. Она была наполнена призраками. Призраком Костина, который верил в «дело» и считал его, Сергея, соратником. Призраками тех мужиков, которых он хотел освободить и только навредил им. Призраком Анны, которая, наверное, слышала о его позоре. И голосом Долгорукого: «В нашем мире нет «дел». Есть только сделки».
Он лёг на койку и уставился в потолок. Выбор был ясен. Каторга — это смерть при жизни. Физическая гибель в Сибири. Ссылка домой — жизнь, но жизнь с клеймом предателя и сломленного человека. И то, и другое казалось неприемлемым.
Он не знал, что выберет. Он знал только, что впервые за долгое время его мучительный самоанализ прекратился. Не потому, что он нашёл ответ. Потому, что вопросы стали слишком тяжелы и просты одновременно. Не «что делать?», а «как умереть — в Сибири или в собственном доме, предав друга?».
Он закрыл глаза. В темноте под веками не было образов. Был только тот самый, последний взгляд Дуняши. И в нём, как ему теперь почудилось, рядом с ужасом, было ещё что-то. Не упрёк. Вопрошание. «Зачем?»
На этот вопрос у него не было ответа.
X
Три дня тянулись, как три года. Время в камере потеряло привычную упругость, растекаясь вязкой, монотонной лентой. Сергей не спал. Он сидел на краю койки, вставал, делал несколько шагов до стены, возвращался. Мысли, которые он так ждал, чтобы прояснить мучительный выбор, не приходили. Вместо них в голове всплывали обрывки, словно сор из вытряхнутой памяти: строка из Гёте, выученная когда-то в университете; запах яблок в осеннем саду дяди; усталое лицо полковника; горящие глаза Костина, произносящего слово «дело».
Он пытался взвесить. Каторга. Уничтожение. Тление в сибирских рудниках или на поселении. Его молодость, его ум, вся его беспокойная внутренняя жизнь – всё обратится в ничто. И ради чего? Ради принципа, который уже потерпел крах? Ради того, чтобы не сделать подлый шаг, который всё равно ничего не изменит? Костина всё равно возьмут, его кружок разгонят. Его, Сергея, отказ лишь добавит ему лет каторги, но не спасёт никого.
А ссылка… Жизнь. Пусть в четырех стенах своего имения, под надзором. Воздух, книги, возможность… возможности чего? Доживать? Наблюдать, как новый хозяин – тот самый костромской купец – будет хозяйничать в Мирском? Как Шульц, вероятно оставшийся управляющим, будет выжимать из «его» крестьян последние соки? И каждое утро просыпаться с мыслью, что твоё существование куплено ценою предательства?
Он сжимал голову руками. Лоб был горячим. Выбора не было. Оба пути вели в ад. Разница была лишь в его температуре.
На третий день, под вечер, дверь открылась. Вошёл не полковник, а надзиратель.
– Вам свидание. С двумя господами. По отдельности.
Первым пришёл Владимир Костин. Он выглядел постаревшим, осунувшимся. Его щёки впали, в глазах не было прежнего огня, только тревога и усталость. Он сел на табурет напротив Сергея, и они молча смотрели друг на друга через узкий стол.
– Я получил твои письма из деревни, – наконец заговорил Костин тихо, без обычной энергии. – Последнее, где ты писал о заседателе… Я хотел ответить, предостеречь от отчаяния, но… видимо, опоздал.
– Ты знал, что за мной следят? – спросил Сергей.
[justify]– Догадывался. После твоего ареста взяли Семёна, того канцеляриста. Он запел сразу. Мой
