Решив, что с разговорами не вышло, надо действовать. Он составил приказ — свой первый «прогрессивный» указ. Отныне барщина сокращалась с трёх дней до двух с половиной. В воскресенье работа строго запрещалась. Для престарелых и больных вводились послабления. Приказ был написан ясным, казённым языком, отпечатан в нескольких экземплярах. Сергей позвал Ефима, вручил ему один экземпляр и велел зачитать на сходке.
На следующий день он пошёл проверить, как исполняется его воля. На барском поле, где мужики боронили под яровые, работа шла вяло, как и прежде. Никакого оживления, никакой благодарности.
– Читал приказ староста? — спросил Сергей у ближайшего мужика, сухого, как щепка, старика.
– Читал, барин, — тот поклонился, не выпуская из рук бороны.
– И что же?
– Слушали.
– И как?
Мужик растерянно пожал плечами.
– Приказ — он и есть приказ. Ваша воля.
Выйдя из себя, Сергей разыскал Ефима, который сидел у своей избы и чинил хомут.
– Почему работа идёт по-старому? Почему не отпустили стариков?
Ефим испуганно вскочил.
– Барин… Карл Фёдорович сказывал, чтобы всё по-старому было. Говорит, барин в хозяйстве не смыслет, он учёный, ему книги нужны, а нам пахать. И чтобы я вашу бумажку на ветер пустил, а то, говорит, разорение будет…
– Так ты слушаешься управляющего, а не меня? — холодно спросил Сергей.
Ефим повалился в ноги.
– Батюшка барин! Да он меня в бараний рог согнёт! Он всё у нас в руках держит: и семена, и инвентарь, и отчёты… Он с заседателем знаком, с писарем… Нас разорит, коли перечить станем! Мы люди маленькие, нам как прикажут…
Сергей отвернулся. Он был побеждён. Не мужиками, а системой. Карл Фёдорович Шульц, этот эффективный немецкий менеджер, был плотью от плоти этой системы. Он понимал её механизмы, знал все рычаги давления. А Сергей со своими гуманными приказами был здесь чужаком, мечтателем, которого можно легко обойти. Его власть оказалась призрачной.
Кульминацией разочарования стала сцена, которую он увидел несколько дней спустя. Возле усадьбы остановилась телега. Из неё вылез тот самый заседатель, которого Сергей видел в первый день. Лицо у него было краснощее, самодовольное. Он направился не к барскому дому, а к избе на краю деревни, где жила Дуняша с матерью.
Что-то холодное сжало сердце у Сергея. Он вышел на крыльцо. Заседатель, увидев его, снял картуз, поклонился, но глаза его оставались наглыми.
– Ваше благородие! По делам службы.
– К какой такой службе относится посещение крестьянской избы? — резко спросил Сергей.
– Дело, ваше благородие, житейское, — усмехнулся заседатель. — У покойного конюха, Мирона, за душой медный грош не остался. А казённые недоимки есть. По закону, взыскание обращается на имущество или на членов семьи, кои могут отработать. Дочка у него подходящая, работящая. Я вот приглядываю себе в дом ключницу да посудомойку. Девка в услужение поступит, отработает долг. Всё законно.
Он говорил спокойно, цинично, зная, что закон на его стороне. Дуняша, выбежавшая на шум голосов, стояла, прижавшись к косяку двери, смертельно бледная. В её глазах был ужас дикого зверька, попавшего в капкан.
– Долг? Какой долг? — Сергей еле сдерживал ярость.
– Подушная недоплачена за три года, пока Мирон болел. Да штраф за потраву барского овса в прошлом году. Итого четыре рубля сорок копеек. Деньги для них неподъёмные. А отработать — милости просим.
Сергей понял всё. Это была ловушка. Никакого долга, вероятно, не было, или он был многократно раздут. Цель была одна — заполучить девушку. И сделать это «законно».
– Долг я заплачу, — сквозь зубы сказал Сергей. — Сейчас.
Заседатель не ожидал такого.
– Ваше благородие, законный порядок…
– Я сказал, заплачу! — крикнул Сергей, и в его голосе впервые зазвучала настоящая, неконтролируемая ярость. — А теперь убирайтесь! И чтобы нога ваша здесь больше не была!
Заседатель постоял, почесал затылок, поклонился уже без всякой почтительности и, буркнув что-то под нос, поплёлся к своей телеге. Дуняша смотрела на Сергея широко раскрытыми глазами, в которых страх медленно сменялся недоверчивой надеждой.
Сергей вернулся в дом, дрожа от бессильного гнева. Он вытащил деньги, отсчитал сумму, велел дворовому отнести заседателю. Проблема была решена. На день. Но что будет завтра? Послезавтра? Заседатель вернётся с новой причиной. Шульц найдёт способ саботировать любые его начинания. Мужики будут молчать и бояться.
Он стоял у окна, глядя на унылую деревенскую улицу. Он приехал сюда с миссией, с идеями. А оказался втянут в грязную, мелкую войну с системой, в которой чувствовал себя беспомощным дилетантом. Его «дело» разбилось о быт. Его славянофильские иллюзии — о реальность крепостного мужика, который не хотел ни свободы, ни просвещения, а только одного — чтобы его оставили в покое в его нищете. Но и этого простого желания выполнить он, барин, был не в силах. Потому что сам стал частью машины, которую презирал. Частью, которая не знала, как эту машину остановить.
VII
Последующие дни в Мирском стали похожи на медленное удушье. Сергей сидел в кабинете, но книги не лезли в голову. Он выходил в сад, но унылый пейзаж угнетал ещё больше. Каждое утро он видел через окно ту же картину: мужики брели на барщину с безучастными лицами; Карл Фёдорович Шульц приезжал на тощей кляче, делал вид, что отчитывается, но в его глазах читалась спокойная уверенность в том, что этот барчонок-идеалист скоро уберётся восвояси; Дуняша, завидев его, торопливо скрывалась, словно боясь напомнить о себе и навлечь новую беду.
Сергей писал в Москву пространные, запутанные письма — и Костину, и Суровому. Описывал своё поражение, спрашивал совета. Ответы пришли почти одновременно и оба были бесполезны.
Костин писал с пылом: «Ты столкнулся с реакцией в её чистом виде! Система защищается. Нельзя опускать руки! Надо давить, проявлять волю, чистить авгиевы конюшни! Уволь этого немца, назначь своего человека, призови на помощь устав о сельском хозяйстве 1834 года… Ты должен бороться, Сергей! Твоя деревня — это фронт!»
Суровый отвечал с тихой грустью: «Видно, поторопился ты, Сергей Николаевич. Нельзя сразу требовать доверия. Надо жить с ними, разделять их труд, есть их хлеб, молиться в их церкви. Доверие приходит с годами. А заседателя того надо было не гнать, а умаслить, пригласить на чай, понять, что ему нужно. Всякая власть от Бога, даже самая мелкая. Надо искать путь не против системы, а внутри неё, с христианским смирением и мудростью».
Оба совета были из иных миров. Костин звал к войне, которую Сергей не умел вести. Суровый — к многолетнему подвижничеству, на которое у него не хватало ни веры, ни терпения. А пока он размышлял, система жила своей жизнью: Шульц через Ефима увеличил норму выработки на жатве; заседатель прислал письмо с извинениями и новым, ещё более надуманным иском к семье покойного Мирона; а из соседнего имения дошли слухи, что там продали за долги сразу десять душ «в рекруты» — по сути, на верную гибель в армии.
Отчаяние зрело в нём, как гнойник. Оно подпитывалось воспоминаниями о московской неудаче с Анной, о собственном бессилии, о насмешливом голосе Долгорукого. Он был «лишним» везде: в светской гостиной, в философском кружке, в собственном имении. Мысль о том, чтобы смириться и принять правила игры, как Шульц или как миллионы других помещиков, вызывала в нём физическое отвращение. Но и «дела» в Костинском понимании у него не получалось.
В один из таких вечеров, ворочаясь на жесткой кровати в нетопленном доме, он встал и подошёл к книжному шкафу дяди. Рука машинально потянулась не к томику Гегеля, а к тонкой, потрёпанной книжке в бумажной обложке. Это была запрещённая, ходившая в списках брошюра — перевод речи какого-то французского социалиста-утописта. Дядя, чудак, хранил и такое.
Сергей зажёг свечу и начал читать. Речь была пламенной, наивной и радикальной. Автор клеймил собственность как кражу, призывал к братству труда, к свержению старых порядков во имя всеобщего счастья. Это была чепуха, конечно. Но в состоянии Сергея эта чепуха попала на благодатную почву. Фразы о «тирании собственности», о «праве человека на свободу и землю» отзывались в нём жгучим эхом.
Он отложил брошюру и стал шагать по комнате. В голове, разгорячённой бессонницей и отчаянием, начала складываться безумная, но чёткая мысль. Крамольная, преступная, наполеоновская.
Что, если взорвать эту ситуацию?
Не реформировать, не уговаривать, не искать компромисс с системой. А одним ударом разрубить этот гордиев узел. Освободить их. Не по закону о вольных хлебопашцах (который был чистой фикцией), а тайно, нагло, вопреки всему.
План обрёл контуры в его воспалённом мозгу. Он продаст имение. Не просто так, а через подставное лицо. Выручит капитал. На эти деньги… нет, не им, они не сумеют!.. На эти деньги он подкупит чиновника в губернии, получит фальшивые отпускные документы на всю общину, как на переселенцев, и отправит их не на волю (его тут же найдут), а на новые, вольные земли — в Тавриду, на юг, где после войны с турками раздавались участки. Он купит там землю на своё имя, но передаст им в вечное пользование. Они станут вольными хлебопашцами. А он… а он исчезнет. Уедет за границу, растворится. Совершит акт высшей справедливости и самоуничтожения одновременно.
[justify]Это был чистый романтический бред. Но в нём была
