Наконец, ямщик указал кнутом: «Вон оно, ваше Мирское-с».
Сергей высунулся из кибитки. На пригорке, над обмелевшей речкой, стояла усадьба. Вернее, то, что от неё осталось. Дом, некогда белый, двухэтажный, с колоннами, почернел и покосился. Крыша местами провалилась, стекла в окнах были мутными, а кое-где зияли дырами, забитыми тряпьём. Вокруг дома буйно разросся запущенный сад, больше похожий на дикий лес. К дому вела размытая дорога, утопающая в грязи. В воздухе висел запах прелой листвы, навоза и безысходности.
«Лаборатория для прогресса», – с горькой усмешкой подумал Сергей, вспоминая восторг Костина.
У крыльца их уже ждали. Нестройная кучка мужиков в рваных зипунах и баб в посконных сарафанах. Лица были пустыми, застывшими в выражении привычной покорности. Впереди стоял человек лет пятидесяти, с бесцветной бородкой и бегающими, испуганными глазами. Это был староста, Ефим.
Кибитка остановилась. Сергей вышел, чувствуя, как десятки глаз уставились на него. Он попытался придать своему лицу выражение достоинства и доброжелательности.
– Здравствуйте, – сказал он, и его голос прозвучал неестественно громко в тишине.
Мужики зашевелились, забормотали: «Здравия желаем, барин…», поклонились в пояс. Женщины присели в неуклюжих реверансах.
– Вы – староста Ефим? – обратился Сергей к первому мужику.
– Так точно, ваше благородие, я самый, – забормотал тот, снова кланяясь. – Уж как рады мы, что барин к нам пожаловал… всё готово, как следовает…
Он пах дешёвым, едким табаком и перегаром. Сергей кивнул и направился к крыльцу. Дверь со скрипом отворил дряхлый старик в ливрее времён Екатерины – единственный, судя по всему, дворовый, оставшийся в усадьбе.
Внутри царил хаос и запустение. Пыль лежала толстым слоем на мебели, затянутой паутиной. В огромной зале с облупившимися фресками на стенах гулял сквозняк. Сергей велел отнести свои вещи в кабинет дяди – это была единственная комната, более-менее прибранная, с массивным дубовым столом, кожаным креслом и книжными шкафами, набитыми потрёпанными томами.
Пока он осматривался, в дверь робко постучали. Вошёл Ефим, держа в руках толстую, засаленную тетрадь в клеёнчатом переплёте.
– Ревизские сказки, ваше благородие, – проговорил он, положив тетрадь на стол. – И опись имущества казённого… то есть, барского, значит.
Сергей открыл тетрадь. Это был список. Имена, возраст, семейное положение. Цифры, строки. Но взгляд его сразу выхватил странное. Напротив многих имён стояли пометки, сделанные корявым почерком дяди или, возможно, прежнего управляющего: «Умер в 1831 от поветрия», «В бегах с 1834», «Отдан в рекруты в 1838».
Он перелистал страницы. Таких пометок было много. Десятки.
– Ефим, – спросил Сергей, поднимая глаза на старосту. – Эти люди… умершие, беглые… они ведь не числятся больше?
– Как не числятся-с? – удивился Ефим. – В ревизии-то они записаны. Пока новую ревизию не учинят, они числятся. Подушную за них платить приходится. И оброк, если с них положен, тоже с оставшихся выходит. Так уж исстари ведётся.
Сергей откинулся в кресле. Он смотрел на эти имена: «Спиридон, сын Игнатов, 45 лет. Умер в 1831 от поветрия». Десять лет как человек в земле, а государство и помещик всё ещё ведут с ним счёт, как с живым. Как с единицей оброка, с объектом налогообложения. Мёртвые души. Слово, прочитанное у Гоголя как гротескная сатира, обернулось леденящей душу обыденностью.
– Кто ведёт хозяйство? – спросил он, стараясь говорить спокойно.
– Управляющий, Карл Фёдорович. Немец. Он на хуторе живёт, в трёх верстах. Приказали ему доложить?
– Прикажите.
Карл Фёдорович явился через час. Это был сухопарый, аккуратный мужчина лет сорока, в синем сюртуке, с очками в золотой оправе и бесстрастным лицом бухгалтера.
– Шульц, к вашим услугам, – отрекомендовался он, щёлкнув каблуками. – Вёл дела покойного Николая Петровича последние пять лет.
Он говорил чётко, с лёгким акцентом.
– Положение имения, Карл Фёдорович?
– Критическое, – без обиняков ответил управляющий. – Дом в запустении. Поля истощены из-за трёхполья. Крестьяне обленились, работать не желают. Денежные поступления – минимальны. Покойный барин в последние годы мало интересовался хозяйством, жил… философски.
В его голосе прозвучала тонкая, презрительная нотка.
– Что вы предлагаете?
– Жёсткие меры, – холодно сказал Шульц. – Увеличить барщину. Ввести строгий учёт выработки. Неисправных – сечь или отправлять в рекруты. Часть земли, что хуже, сдать в аренду соседним мужикам за половину урожая. Излишек рабочей силы – продать. Деревня перенаселена, много молодых, здоровых парней. За каждого можно выручить хорошие деньги. Это оздоровит экономику имения и позволит начать ремонт усадьбы.
Он говорил о «рабочей силе», «экономике», «оздоровлении» так же бездушно, как врач о хирургической операции. Сергей слушал, и ему становилось душно. Это была иная правда, не идеологическая, а экономическая. И она была столь же беспощадна. Костин хотел превратить его крестьян в «модель прогресса», Суровый – в «большую семью», а Шульц – в источник дохода и расходный материал.
– Благодарю, Карл Фёдорович, я подумаю, – сухо сказал Сергей.
Управляющий поклонился и вышел. Сергей остался один. Вечер спускался на Мирское. Из окна кабинета он увидел, как по деревенской улице, с коромыслом на плечах, шла девушка. Она была молода, может, лет восемнадцати, с необычайно живым, умным лицом, резко контрастирующим с общей апатией. Её движение было легким и грациозным даже в грубых лаптях и залатанном сарафане. Это была Дуняша, как он позже узнал, дочь умершего год назад конюха.
Он наблюдал, как она остановилась у крайней избы, заговорила с какой-то старухой, и на её лице появилась добрая, открытая улыбка. В ней было столько естественной жизни, столько нерастраченной силы… И он вспомнил холодные слова Шульца: «Излишек рабочей силы – продать».
В этот миг в окне мелькнула другая фигура – толстая, в казённой шинели, с брюхом, перетянутым ремнём. Местный заседатель, чиновник низшего ранга, объезжавший деревни. Он остановил Дуняшу, что-то сказал ей, нагло оглядывая с ног до головы. Девушка потупилась, отшатнулась, потом быстро юркнула в калитку. Заседатель постоял, усмехнулся и поплёлся дальше.
Сергей отступил от окна. В его голове пронеслись обрывки фраз: «ревизские сказки», «оздоровление экономики», «продать», «заседатель»… Он сел за стол и взял в руки тетрадь с ревизскими душами. Его пальцы провели по строке с именем несуществующего Спиридона. Он был здесь не для того, чтобы вести абстрактные споры о судьбах России. Он был здесь, чтобы решать судьбу живых – и мёртвых – душ. И первый урок реальности оказался прост и жесток: здесь не было места красивым теориям. Здесь была грязь, бедность, бесправие и люди, которые смотрели на него не как на спасителя или отца, а как на новое, неизвестное начальство, от которого можно ждать чего угодно. Чаще всего – худшего.
VI
Первая неделя в Мирском прошла в мучительном бездействии. Сергей пытался освоиться, обойти все углы усадьбы, разобрать бумаги дяди. Но всё это были отговорки. Главное — он не знал, с чего начать. Две программы действий, привезённые из Москвы, казались сейчас одинаково бесполезными. Как насаждать «прогресс» среди людей, чья жизнь была подчинена элементарной борьбе за выживание? Как стать «отцом» для тех, кто смотрел на него со страхом и глухой неприязнью?
Он решил начать с малого — с разговора. По совету Сурового, он хотел услышать их правду. Однажды утром, надев самый простой сюртук, он велел Ефиму собрать в церковной сторожке мужиков «для беседы».
Собралось человек двадцать. Они стояли, сняв шапки, теснясь у порога, наполняя низкое, пропахшее ладаном помещение запахом пота, дегтя и овчины. Сергей сел на единственную табуретку, чувствуя себя нелепо.
– Садитесь, пожалуйста, — сказал он.
Мужики переглянулись. Кто-то нерешительно присел на корточки, кто-то прислонился к стене. Молчание было густым и неловким.
– Я хочу знать, как вы живёте. Какие есть нужды. Не стесняйтесь, говорите, — начал Сергей, стараясь, чтобы в голосе звучало дружелюбие.
Молчание.
– Земли хватает? Хлеба до нового урожая хватит?
Староста Ефим, стоявший впереди, заёрзал.
– Земли, барин, как положено… Хлебца, с помощью божьей, дотянем…
– А на барщину не жалуетесь? Три дня — не тяжко?
– Какое, барин… испокон так ведётся… — пробормотал кто-то с задних рядов.
– А может, лучше на оброк перейти? Сами бы хозяйствовали, а мне оброк платили?
На этот вопрос последовала реакция — все лица выразили неподдельный испуг.
– На оброк? — переспросил Ефим, и в его глазах мелькнула животная боязнь перемены.
– Нет уж, барин, уж лучше, как есть… Мы люди тёмные, сами не справимся… На барщине нам спокойней.
«Спокойней». Это слово было ключевым. Они боялись свободы. Боялись ответственности. Они предпочитали привычное рабство риску неудачи, которая могла привести к голодной смерти. Сергей попытался заговорить о школе для детей, о том, чтобы нанять грамотного дьячка. Мужики слушали с вежливым равнодушием. Школа? Грамота? Мужику пахать надо, а не книжки читать. Да и дьячка кормить кто будет?
[justify]Беседа зашла в тупик. Они отвечали односложно, соглашались со всем, но за этой покорностью чувствовалась глухая стена непонимания и недоверия. Он
