– Да вот… Карл-то Фёдорович барщину прибавил. Да ещё оброк наложил, за потраву прошлогоднюю… Мы уж и так…
– Я ничего не могу сделать, Ефим, – перебил его Сергей с жестокой прямотой. – Вы же видите. Я сам под надзором. Моё слово здесь ничего не значит.
В глазах Ефима мелькнуло разочарование, а затем – то самое привычное, рабское понимание. Да, барин оказался бессильным. Значит, нужно терпеть и дальше.
– Понял, – пробормотал он и, почесав затылок, побрёл прочь.
Это был самый страшный удар. Хуже суда, хуже тюрьмы. Он вернулся не героем, не мучеником, а никем. Человеком, чьё самопожертвование оказалось никому не нужным и ничего не изменило. Он был пустым местом в той самой системе, которую хотел разрушить.
Чтобы не сойти с ума, он должен был чем-то заняться. Деньги, оставшиеся от продажи имения, были конфискованы. Но кое-что уцелело. В суматохе ареста и обысков кто-то из дворовых, возможно, из старой привязанности к дяде, сумел вынести и спрятать небольшой сундук с книгами из кабинета Николая Петровича. Сундук тайком подкинули к порогу сторожки.
Сергей открыл его. Там не было философских трактатов. Были практические руководства: «О земледелии и скотоводстве», «Лечебник народный», «Начала геометрии и механики», несколько тетрадей с агрономическими заметками самого дяди, испещрённые полями и расчётами урожайности. И на самом дне – потрёпанный томик Пушкина.
Он взял «Лечебник». Листал пожелтевшие страницы с описаниями трав и болезней. Это была не теория. Это было знание, которое могло пригодиться здесь и сейчас. Он вышел в огородик при сторожке – несколько грядок, заросших бурьяном. Начал полоть. Руки, привыкшие держать перо, непривычно быстро уставали, покрывались мозолями. Земля была тяжёлой, глинистой. Но в этом физическом труде была странная, усыпляющая мысль польза.
Как-то раз, когда он копался на грядке, мимо шла Дуняша с вёдрами на коромысле. Она замедлила шаг. Их взгляды встретились. В её глазах не было уже того ужаса, что в ночь ареста. Была настороженная жалость и вопрос.
– Здравствуй, Дуняша, – сказал он первым.
– Здравствуйте, – тихо ответила она, не останавливаясь.
– Как мать? Здорова?
– Спит плохо. Спину ломит.
Сергей кивнул в сторону сторожки.
– У меня есть книга… лечебник. Может, найдётся трава какая, отвар… Если хочешь, можешь взять.
Она снова посмотрела на него, долго, оценивающе, потом кивнула – коротко, почти не заметно – и пошла дальше.
Она не пришла на следующий день. И через день. Но через неделю, вечером, раздался тихий стук в дверь. На пороге стояла Дуняша, держа в руках лукошко с яйцами и кусок домашнего хлеба.
– За книгу, – коротко сказала она, не глядя ему в глаза, и поставила лукошко на порог.
– Спасибо, – сказал Сергей. – Как мать?
– Чуть легче. Спасибо.
Это был не разговор. Это был обмен. Молчаливый, осторожный, но обмен. Он дал книгу (знание), она принесла яйца (пищу). Между ссыльным бывшим барином и крепостной девкой установился хрупкий, немой мост практической необходимости. Никакой «соборности», никакого «прогресса». Простая человеческая вежливость в условиях общей беды.
С этого дня жизнь обрела жёсткий, простой ритм. Утром – работа на своём огороде. Потом – чтение практических книг, попытки что-то мастерить. Иногда к нему приходили: старуха за советом по поводу больного внука; паренёк, тайком интересовавшийся, как вывести буквы (Сергей дал ему закопчённое стеклышко и показал, как писать на снегу). Он никого не учил и не проповедовал. Он просто делился тем немногим, что знал и имел. И брал то немногое, что ему предлагали: краюху хлеба, горсть крупы, вязанку хвороста.
Он больше не думал о великих идеях. Он думал о том, как пережить зиму, как починить протекающую крышу, как из оставшихся семян вырастить хоть немного картошки. Его мир сузился до размеров сторожки, огорода и окрестного леса. И в этой сузившейся вселенной он, к своему удивлению, начал находить странное, горькое успокоение. Он больше не был «лишним». Он был здесь. Он был нужен — не как барин или спаситель, а как человек, который может починить заступ или подсказать, какой травой полоскать горло. Его «дело» оказалось не в том, чтобы перевернуть мир, а в том, чтобы прожить день. Не в героизме, а в выживании. И в этом выживании была своя, скупая и жестокая, но единственно доступная ему теперь правда.
XII
Два года в Мирском стёрли резкие границы между временами года, оставив лишь смену забот. Зима – колоть лёд на реке, жечь печь, чинить то, что сломалось летом. Лето – огород, заготовка трав, помощь тем, кто тайком просил, в обмен на еду или дрова. Сергей Мирский, бывший дворянин, бывший помещик, бывший государственный преступник, стал частью пейзажа, как кривая берёза у околицы или камень-валун на меже. Его звали просто – «Сергей Николаич», без титулов, без уничижительного «поселенец». Это было уже много.
Он выжил. В этом была сухая, бесстрастная победа. Он научился печь лепёшки из мякины и картофельных очистков, ставить силки на зайцев, варить смолу для починки посуды. Руки его покрылись коркой застарелых мозолей и шрамов, спина сгорбилась от постоянной работы. В крошечном окошке сторожки появилась полка с баночками, где сушились зверобой, ромашка, дубовая кора. К нему шли не за правдой – за помощью. У ребёнка коклюш, у старика – рожа, у коровы – вымя затвердело. Он давал то, что знал из книг дяди и что проверил на горьком опыте. Иногда помогало. Иногда – нет. Он учился принимать и это.
Как-то раз, ранней весной, когда снег еще лежал коркой, а воздух уже пах талой водой, в Мирское приехал экипаж. Не казённая кибитка, а дорожные сани с кожаным верхом. Из них вышел человек в длинной, подпоясанной верёвкой свитке и просторной меховой шапке. Это был Алексей Суровый.
Он нашёл сторожку без труда – все в деревне указали на «бывшего барина». Суровый вошёл, согнувшись в низком проёме, и остановился, осматриваясь. В его взгляде не было осуждения, была лишь глубокая, сосредоточенная печаль.
– Живёшь, – констатировал он, снимая шапку.
– Живу, Алексей Степанович, – кивнул Сергей, отодвигая от печи чугунок с вареньем. – Садись. Чай, замерз в дороге.
Они сидели за грубым столом. Суровый пил горячий отвар из сушёной малины, медленно оглядывая убогую обстановку: книги в самодельном шкафчике, инструменты на полке, заштопанную одежду на гвозде.
– Я думал найти тебя сломленным или… просветлённым, – тихо сказал Суровый.
– Ни то, ни другое, – ответил Сергей. – Просто живу. Как могу.
– А мысли? Тот огонь, что пожирал тебя?
– Потух. Остались угли. Иногда греют, иногда только дымят. Но раздувать их уже не из чего и не для чего.
Суровый помолчал, глядя на свои большие, крепкие руки, сложенные на столе.
– Ты выбрал путь смирения. Вижу это. Но смирение ли это? Или просто усталость?
– А какая разница? – Сергей усмехнулся, и в его улыбке не было радости. – Результат один. Я никому не мешаю. Система довольна. Крестьяне… они ко мне привыкли. Всё устроилось.
– Но ты же хотел иного! – в голосе Сурового прозвучала давно забытая Сергеем страсть. – Не для себя! Для них!
– Для них, – повторил Сергей обречённо. – А они хотели этого? Они хотели моей свободы для них? Они хотели, чтобы я был их отцом? Они хотели моего подвига? Нет, Алексей Степанович. Они хотели, чтобы барщину уменьшили. Чтобы заседатель не приезжал. Чтобы хлеба до весны хватило. И я… я не могу дать им даже этого. Я сам у них беру, чем могу. Мы обменялись ролями. Теперь я – проситель.
Суровый опустил голову. Его теория о «возвращении к народу» разбивалась о быт, как когда-то разбились мечты Костина. Он приехал увидеть ученика, прошедшего через горнило, и увидел просто измождённого, рано постаревшего человека, который выживал, потому что другого выбора у него не было.
– Прости, – выдохнул Суровый. – Я думал… я верил, что страдание очищает.
– Оно опустошает, – поправил его Сергей. – А что будет на дне пустоты – Бог весть. У меня там оказался огород, печка и несколько книжек. И, знаешь, этого хватает. Странным образом хватает.
Суровый уехал на следующий день. Их прощание было молчаливым. Они обнялись, как обнимаются на кладбище – крепко, с пониманием, что видятся в последний раз. Никаких напутствий, никаких советов. Всё было сказано.
Через неделю после его отъезда староста Ефим, теперь уже совсем дряхлый, принёс Сергею письмо. Конверт был мятый, без марки, доставлен оказией. Почерк был незнакомый, угловатый, торопливый.
«Сергей. Пишет тебе товарищ Владимира Костина. Володю месяц назад взяли. Кружок разгромлен. Следствие идёт. Он держится. Просил, если будет возможность, передать тебе: „Скажи Мирскому – его жертва не была напрасной. Она была фактом. А факты, в отличие от идей, не горят. Пока есть факты – есть почва. На ней когда-нибудь вырастет что-то новое. Не нам. Но будет”. Сам я, вероятно, следую. Крепись, если можешь. N.»
Сергей долго сидел с этим листком в руках. Потом аккуратно сложил его и спрятал под половицу, где лежали другие его немногие ценности – засохший цветок, забытый когда-то в книге дядей, и серебряный рубль, подаренный ему когда-то матерью. Слова Костина не вызвали в нём ни восторга, ни новой боли. Было чувство странного покоя. Да, он стал фактом. Грустным, неудачным, никому не нужным фактом. Но фактом. Это было больше, чем быть просто ошибкой. Он не предал. Это было всё, что у него осталось от всех его великих идей. И, как ни странно, этого было достаточно.
[justify]Наступила очередная весна. Сергей вышел чинить плетень вокруг огорода. Увидев его, несколько ребятишек, игравших на проталине, подбежали.
