– Я боюсь стать им ещё больше, – ответил он мрачно. – Печорин хотя бы действовал, пусть и разрушая. Я же только анализирую собственное бездействие. Я – его бледная, московская тень.
В ту же ночь, вернувшись домой в состоянии, близком к экзальтации, он схватил перо. Чувства переполняли его, требуя выхода. Он писал ей письмо. Письмо-исповедь, письмо-признание, письмо-предложение.
«Анна, каждое мгновение рядом с Вами – упрёк всей моей прежней жизни, прожитой в сомнениях. Вы – та реальность, перед которой меркнут все мои философские построения. Я не могу больше лгать себе и Вам. Этот полумрак, эти тайные встречи унизительны для того чувства, что я испытываю. Я предлагаю Вам всё, что у меня есть: свою запутанную душу, свои неясные перспективы и любовь, которая сильнее всякого страха. Бежим. Оставим этот свет, эти условности. Поедем в Италию, в Швейцарию – куда угодно, где можно просто жить и быть вместе…»
Перо летало по бумаге. Он писал страстно, убеждённо, чувствуя себя наконец-то героем, а не зрителем. Закончив, он перечитал написанное. И по мере чтения пыл угасал, сменяясь леденящим холодом анализа.
«Что я могу ей дать? – зазвучал в голове язвительный внутренний голос, очень похожий на голос Долгорукого. – Я – небогатый дворянин без определённых занятий. У неё – положение, комфорт, репутация. Я предлагаю ей обменять это на жизнь скитальца, на позор в глазах общества, на бедность. Разве это не эгоизм? Не желание украсть её у мужа, не предложив ничего взамен, кроме своих прекраснодушных мечтаний?»
Он представил её лицо, читающее это письмо. Не восторг, а страх и жалость. Он представил, как её имя будут трепать в гостиных, как она, от природы замкнутая, будет прятаться от чужих взглядов. Он представил скудные комнаты в чужой стране, где постепенно иссякнет и страсть, и поэзия, останется лишь суровая проза быта, которую он, привыкший к теоретизированию, переносил куда хуже любого практика.
Рука его дрогнула. Он медленно, почти механически разорвал письмо на мелкие кусочки и бросил их в камин. Полоски бумаги почернели, свернулись, вспыхнули и обратились в пепел. Вместе с его единственным, отчаянным порывом к действию.
Он не спал всю ночь. А утром, явившись на лекцию, встретил в коридоре знакомого, который спросил:
– Ты слышал новость? Зарецкого производят в статские советники и назначают в Петербург, в одно из ключевых министерств. Говорят, карьера головокружительная. Поздравишь его?
Сергей только кивнул, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
Он увидел её в последний раз в том же салоне, где они познакомились. Она стояла рядом с мужем, который принимал поздравления. Их взгляды встретились на мгновение. В её глазах не было упрёка. Была глубокая, бездонная печаль и… понимание. Она поняла всё. Поняла, что письма не будет. Поняла, почему его не будет. Это было хуже любого осуждения.
Через неделю они уехали.
Сергей провожал их тайком, стоя в толпе у Иверских ворот. Карета тронулась, скрипя полозьями по укатанному снегу. Он поймал последний проблеск её лица в окне. Затем карета свернула за угол и скрылась из виду.
Он остался один на морозной московской улице, с чувством тяжёлой, окончательной потери. Он не сжёг своё состояние, не наделал долгов, не дрался на дуэли. Он не сделал ничего рокового и героического. Он просто не сделал. Его первая настоящая любовь, первая возможность вырваться из плена собственных мыслей – разбилась о скалы его рефлексии. Долгорукий был прав. Он был лишним не только на балу. Он был лишним в собственной жизни.
На обратном пути он зашёл в книжную лавку и купил томик стихов Лермонтова. Дома он открыл его на знакомых строчках:
«И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг –
Такая пустая и глупая шутка…»
Он закрыл книгу. Шутка действительно казалась пустой и глупой. Но плакать ему не хотелось. Хотелось только одного – найти такую идею, такую правду, которая оказалась бы сильнее его собственного, всё отравляющего анализа. Идею, ради которой можно было бы наконец-то перестать думать и начать действовать.
III
В первые дни после отъезда Анны Сергей погрузился в состояние, близкое к нравственной прострации. Москва, лишённая её присутствия, казалась пустой декорацией. Он бродил по знакомым улицам, но теперь они не вызывали в нём ни мыслей, ни чувств, лишь тупое отупение. Слова Долгорукого о «чтении пометок на полях» собственной жизни звучали в ушах неумолимым приговором. Нужно было что-то делать. Не для неё – она была потеряна. Для себя. Чтобы доказать себе, что он способен на что-то большее, чем рефлексия.
Спасение, как ему казалось, пришло откуда не ждали. Через университетские связи он получил два приглашения, оба на один вечер, оба – в интеллектуальные кружки, о которых ходили легенды. Одно – от Владимира Костина, блестящего молодого профессора всеобщей истории, известного своими радикальными взглядами. Другое – от Алексея Сурового, потомственного дворянина, променявшего службу на изучение древних рукописей и народного быта.
Сергей, раздираемый любопытством и жаждой найти хоть какую-то опору, решил посетить оба.
Кружок Костина собирался в скромной, но уютной квартире близ Пречистенки. Первое, что поразило Сергея при входе – густой сизый дым дешёвого табака, сквозь который смутно угадывались силуэты молодых людей в поношенных сюртуках и очках. Воздух был наэлектризован. Здесь не было ни карт, ни шампанского, ни светских шуток. Здесь спорили.
Владимир Костин, высокий, худощавый, с живыми, горящими глазами, стоял у камина и, жестикулируя, что-то доказывал. Увидев Сергея, он прервался и широко улыбнулся.
– Мирский! Прекрасно, что пришли. Коллеги, это Сергей Мирский, один из немногих, кто всерьёз штудирует Гегеля не ради экзамена, а ради истины. Садитесь, мы как раз говорим о главном!
Сергея усадили на диван, вручили стакан холодного чая. Разговор немедленно захлестнул его.
– …Суть в том, – продолжал Костин, – что Россия отстала от исторического процесса. Европа прошла через Реформацию, Просвещение, Великую французскую революцию. У них – конституции, парламенты, гражданское общество. А у нас? Замороженная монархия, чиновничий произвол и рабство! Да-да, я не боюсь этого слова – рабство шестой части мира!
– Но Владимир, народ наш к свободе не готов, – осторожно возразил какой-то молодой человек с бледным лицом.
– Кто готов? – вспыхнул Костин. – К свободе готовятся, делая её! Нельзя научиться плавать на берегу. Надо отменить крепостное право, дать гласность судам, ввести земское самоуправление. И главное – просвещать, просвещать и ещё раз просвещать! Печатать книги, журналы, открывать школы. Наше дело – быть катализатором разума!
Глаза у Костина горели фанатичным светом. Он говорил о «деле» не как о карьере или службе, а как о миссии. В его словах была энергия, уверенность, пламенная вера в силу разума и прогресса. Сергея это завораживало. Здесь были ответы! Чёткие, ясные, построенные на логике европейской философии. «Долой косность, да здравствует Разум и Конституция!» Казалось, стоит принять эту систему взглядов – и все его внутренние противоречия разрешатся сами собой. Он перестанет быть «лишним» и станет солдатом прогресса.
– Вы согласны, Мирский? – вдруг напрямую обратился к нему Костин.
– Я… я восхищён ясностью вашей мысли, – искренне сказал Сергей. – Всё это кажется неоспоримым. Но…
– Но? – насторожился Костин.
– Но как это сделать? – вырвалось у Сергея. – Ваши идеи – они как будто парят в воздухе. А внизу – реальность. Тот же чиновник, тот же мужик, который, возможно, и не хочет вашей конституции, а хочет только, чтобы барщину уменьшили.
– А! – воскликнул Костин. – Значит, вы из тех, кто верит в «особый путь»? В нашу святую, богоносную отсталость?
– Нет, я просто спрашиваю о механизме.
– Механизм – в распространении идей! – уверенно заявил Костин. – Мы создаём рукописный журнал. Пишем, обсуждаем, распространяем среди мыслящих людей. Мысль – та же пуля. Она находит свою цель. Присоединяйтесь к нам, Сергей. Ваш ум, ваша образованность нужны делу.
Сергей чувствовал, как его затягивает этот водоворот. «Дело». Красивое, сильное слово. Оно сулило избавление от мучительной праздности.
Из квартиры Костина он вышел с пылающей головой и стуком в висках. Было уже поздно, но он, почти не думая, направился на другую окраину Москвы, в деревянный особняк в стиле ампир, где собирался кружок Алексея Сурового.
Атмосфера здесь была совершенно иной. Никакого табачного дыма. Вместо него – запах старых книг, воска и сушёных трав. В просторной горнице горели лампады перед потемневшими иконами в красном углу. Собралось человек десять. Все – с бородами, в просторных старинного покроя кафтанах или косоворотках. Пили не чай, а квас из глиняных кувшинов. В центре комнаты, в кресле с прямыми спинками, сидел хозяин – Алексей Суровый. Лет сорока, с окладистой русой бородой и спокойным, глубоким взглядом.
– Мирского вижу, – произнёс он негромким, бархатным голосом. – Добро пожаловать. Место есть.
Сергей сел, чувствуя себя немного неловко в своём городском сюртуке.
– Мы, братие, беседовали о том, что есть истинная соборность, – продолжал Суровый. Его речь была медлительной, обстоятельной, лишённой пафоса Костина. – Не внешнее собрание людей, а внутреннее единство душ во Христе. То, что было утрачено на Западе, погрязшем в рационализме и гордыне, и что мы, Русь, донесли через века, несмотря на все петровские искажения.
– Алексей Степанович, – тихо спросил один из молодых людей, – но как вернуться к этой соборности, если народ наш забит и невежествен?
[justify]– Невежествен в книжной
