Один богатый антиохийский паломник прочёл «Сказание о блаженном отце Досифее» в ту пору, когда те папирусные листы стали уже обильно сыпаться по краям. Поскорбев о том, что столь прекрасный манускрипт приходит в полную негодность, он пожелал его спасти. Для того этот паломник приобрёл для него вечный пергамент персикового цвета необходимой длины. Оба края того книжного свитка были закреплены на две палочки, позволяющие его удобно проворачивать перед собою. Потом этот паломник прислал купленный им свиток, вместе со своим пожеланием и деньгами на труд каллиграфа, нам. И вот вскоре в нашей келье-книжнице уже появился этот новый замечательный свиток, повествующий, к тому же, о друге моём. Теперь каждый посетитель книжницы может сам взять его с полки и – сев у окна днём, или возжегши бронзовый светильник ночью – с большой пользою его почитать.
С той поры с жития «Сказание о блаженном отце Досифее» были сделаны четыре его точные копии на пергаментах: три – для епархиальных библиотек и одна – для кельи-книжницы в другой монастырь.
Сам я появлению и умножению жития Досифея был очень рад, поскольку оно позволяет ему быть среди нас. Ведь пока идёт от его дел духовная польза людям – он будет получать за это в свою небесную сокровищницу постоянный доход!
И как потом оказалось, во время той тяжкой болезни Досифея врачи нашей лечебницы заметили и меня. Когда земная жизнь друга моего завершилась, то заведующий хирургическим отделением зашёл к авве Дорофею и сказал:
– Отче Дорофее, инок Руфим совсем не боится крови и может легко выносить страдания больных. Прошу тебя, благослови его в отделение моё. У меня есть одно место…
Авва Дорофей меня сразу же вызвал к себе и в операционную комнату на место медицинского брата благословил.
В хирургическом же отделенье поставленный на хозяйство брат каждый день выдавал мне серую чистую тунику с поясом. Надев её и зайдя в операционную комнату, я ополаскивал руки в настое иссопа, вытирал их особой салфеткой и вставал подле операционного стола. Четыре коридорных медицинских брата, увидев это, приносили на деревянных носилках и клали на стол первого на сегодня больного.
При проведении операций большой сложности я обильно смачивал тряпицу в густой смеси, изготовляемой из растираемых семян белены, сока мандрагоры, опия, имбиря и шафрана, слегка отжимал её. По наложении той тряпицы на нос и рот больного, он скоро надёжно очень на несколько часов засыпал.
При проведении операций средней сложности я подавал больному чашу с питьем, притупляющим боль, изготовляемым из белены, которая хоть и вредна для желудка, но всё-таки действует на больного как вино, притупляет и снижает боль и расслабляет мышцы. Потом я натирал назначенные для разреза места мазью, изготовленной из соков белены, мандрагоры и куропаточьей травы, что тоже снижает боль.
И вот тогда к столу подходил наш старенький хирург Георгий, тоже перепоясанный. Все команды свои он произносил спокойно, кратко, и я их сразу без торопливости и спешки исполнял. В начале операции мне поручалось придерживать двумя крючками места разрезов. Когда было нужно, я подавал нашему лекарю различные хирургические инструменты, раствор для промывания в кувшине, задвигал под стол большой бронзовый таз. По завершении операции я накладывал необходимую повязку. Когда больного от нас уносили, в операционную комнату заходил поставленный на хозяйство брат. Он приводил в порядок и застилал новой тканью операционный стол и протирал пол.
Во время работы медицинским братом в той комнате я всегда с восхищением наблюдал за отточенными движениями нашего хирурга и рассматривал внутренние органы человека. При всякой операции, да и просто при посещении операционной комнаты, я и тогда, и сейчас испытываю какие-то высокие состояния, как будто бы здесь, из-за непрестанных наших молитв, пребывает Сам Бог.
Ранее лекарь Георгий прослужил многие годы хирургом в полевой армии и повидал многое в своей жизни. Двигаясь в колоннах кавалерийских нумерий, он и сам получал дважды ранения стрелами. И вот тогда в нашей больнице, после каждой успешно проведённой операции, он мне рассказывал, со свойственным ему армейским задором, презабавные истории из своей прошлой военной жизни.
По лазарет же он говорил, что самое сложное для военного хирурга – это лечение глубоких ран, оставленных стрелами или копьями. Из них неизбывно сочится «дурной гной». Даже истечение крови возможно остановить кипящим маслом, но не это… Сам же Георгий неплохо наловчился лечить не очень глубокие раны, нанесённые мечом. Сначала он промывал их смесью воды, уксуса и соли, а затем – в течении двух недель – белым вином, с последующим наложением медовых повязок.
Когда же у лекаря Георгия разболелось плечо, да так, что он и правую руку перед собою поднять не мог, а нам привезли больного, всего усыпанного уже пожелтевшими фурункулами, то я, следуя его указаниям, сам все их поочерёдно надрезал, сходящимися движениями выдавливал, и далее промывал, присыпал и бинтовал.
И Георгий на другой день у меня спросил:
– А не хочешь ли ты, Руфим, под моим патронажем искусство лекаря постигать?
– Ну, конечно же, хочу! – с радостью сказал я ему.
Тогда лекарь Георгий другого медицинского брата себе призвал, а меня поставил по другую сторону от хирургического стола и сказал:
– Отныне, брат Руфим, ты – мой ассистент, и будешь моими третьей и четвёртой руками. А я буду всё тебе объяснять.
Продолжая работать в операционной, я стал часто ходить в нашу больничную книжницу и читать там все указанные мне лекарем Георгием разделы «Синопсиса». А потом, в свободное время, он задавал мне вопросы по всему мною прочитанному, отвечал на мои вопросы, разные тонкости разъяснял и про многие случаи мне рассказывал. Где-то через год после начала Георгиева обучения он предложил мне самому избрать себе три медицинских направления и, кроме его заданий, самому во всякое свободное время изучать их. Я избрал себе скелет человека, кровеносные сосуды и мягкие ткани. И всё, что мне удавалось про них найти, я выучивал наизусть…
В то время в нашей больнице ещё было три кандидата в лекари. У каждого из нас были свои наставники, но и все другие врачи весьма охотно говорили с нами. Как кандидаты в лекари, все мы обходили больных с главными врачами, и они нам всё показывали и рассказывали, и по каждому сложному случаю объясняли особенно много. Мы попеременно ходили и в перевязочную, где после работы врача сами накладывали повязки. Ну, а в аптекарском отделении мы не только помогали готовить всё то, что лекари заказывают, но и изучали на практике там латынь. И иногда, по вечерам, сам старец Дорофей собирал всех кандидатов в лекари в своей комнате и там что-то душеполезное говорил.
И вот, с полгода назад, Лекарский совет нашей больницы определил мне три зачётные операции разной сложности. И я все три задания успешно выполнил. На этом моё кандидатство закончилось, и я был признан больничным врачом-хирургом!
А потом, как это бывает у врачей, я прошёл обряд посвящения в лекари в приёмном отделении больницы. Это торжество начиналось с чтения мною клятвы великого греческого врача – Гиппократа. И это первый вариант его клятвы, написанный им самим изначально. Затем наш главврач возложил на мою голову лавровый венок и вручил коричневый лекарский свиток, засвидетельствованный подписями трёх наших врачей и скреплённый больничной печатью, хранимой аввой Дорофеем. А потом мне дали и мою личную маленькую лекарскую печать. Затем, как это водится, все наши лекари мне сказали поочерёдно свои напутствия. Потом мы все вместе пили самый ароматный восточный настой с кисло-сладкими лекарскими пряничками, привезёнными аж из Иерихона.
В тот день был я счастлив как никогда, поскольку прямо передо мною открылся путь врача-бессребреника, весьма удобный для спасения души. Ведь те лекари, кто лечат людей с милосердием и любовью и не принимают на Земле вознаграждения за свой труд – всё это сразу получают потом – на Небе!
Но более всех моему посвящению в лекари обрадовался авва Дорофей. После собрания того он призвал меня в свою больничную комнату и сказал:
– В иных больших больницах имеются «Отделения для лечения травм», а у нас такого отделения нет. Да и места в этом корпусе для четвёртого отделения тоже нет. Но я всё же решил назначить тебя, лекарь Руфим, первым врачом и даже заведующим нового отделения. И потому при становлении этого дела многое будет зависеть именно от тебя. Для начала я дам тебе одну комнату для приёма больных. Но пока что твоя задача будет невелика – разгрузить хирургическое отделение. Всё, что можно вылечить компрессами из дубовой коры или посильным тебе вмешательством, ты будешь делать сам. Ну, а всех тяжелых больных, с чем ты точно не справишься – направляй в хирургию.
Ты знаешь, лекарь Руфим, Господь может нам с тобою помочь или не помочь только в том деле, которое мы сами делаем. Если наше начинание Богу будет угодно, то Он может нам такого щедрого подателя послать, что мы, вот тут рядом, ещё один корпус построим, со своей операционной комнатой. Ну, что, лекарь Руфим, готов ли ты взяться за такое большое новое дело, с всецелым упованием на Господа?!
– Да, готов! Я постараюсь… – в каком-то окрылении сказал я ему.
Тогда старец взял со своего стола запечатанный глиняный сосуд, подал мне и сказал:
– А вот это пусть будет у тебя всегда под рукою. Это святая вода, смешанная с пеллиторическим растением. Она прекрасно помогает при приступах эпилепсии…
[justify] В тот самый день, когда у нас открылось отделение травм, ко мне на приём пришёл один только наш новый инок Адиконс. Он показал мне уже обильно загноившуюся рану на ладони правой руки. Никакого хирургического инструмента у меня тогда не было. Потому за несколько дней до своего первого приёма я сходил в кухонное отделение и приглядел там хороший для дела нож. Заведующий кухней вошёл в моё положение и мне его уступил. Именно им я и вскрыл нарыв Адиконса, и им же срезал все омертвелые ткани. Промыв открытую рану антисептическим настоем, я убедился, что гнойный очаг хоть и велик, но до костей ещё не дошёл. Тогда я покрыл всю гнойную полость очень хорошей серой присыпкой, которую наши аптекари делают из корня аира, мыльного камня и других