Когда же впереди на дороге мы увидели широкий и очень крепкий каменный мост, построенный через многоводный ручей Дафни, то из рощи выпорхнула стайка непрестанно щебечущих серых пичуг. Пролетев очень низко над нами и сделав вокруг нас ещё и круг, они унеслись обратно в рощу.
– А ведь это хороший знак, брат-лекарь! – сказал на то брат Авундий и добавил: – Мы сейчас с тобою проехали мимо отвилка, ведущего прямо к Некрополю Мнемозины, сокрытому в роще Дафни. На том кладбище упокоились до второго пришествия Иисуса Христа весьма многие знаменитые и знатные жители Антиохии. На нём есть и весьма необычные, совсем тёмные от времени надгробия времён Антиоха Великого, и уже потемневшие мраморные скульптуры эллинов, и совсем свежие беломраморные кресты христиан. На всех тех надгробьях, и на самых старых, и на новых, выбиты какие-то мудрые изречения.
Некрополь Мнемозины – это одно из самых старых и самых дорогих кладбищ во всей ойкумене. Но вот первенство в этом деле принадлежит Еврейскому кладбищу, находящемуся на Елеонской горе, или на Масличной горе, как её ещё называют. Только там упокоить тело своё стоит ещё дороже. А такие большие цены там оттого, что пророк Захария изрёк: «В конце дней Мессия взойдёт на Масличную гору, и оттуда, по звуку трубы Иезекииля, начнется воскресение мёртвых». И однажды Иисус Христос там уже был. По завершении Тайной Вечери Он со своими учениками направился в Гефсиманский сад, находящийся на той самой Масличной горе… Хотя и здесь, в Некрополе Мнемозины, в последнем уголке земного рая, купить себе место для вечного отдыха мало кто может…
Едва мы переехали через мост, как сразу же оказались в южном пригороде Антиохии, также носящем название Дафни. Во всём этом предместье правее Антиохийского тракта всюду стояли двухэтажные белокаменные виллы, утопающие в зелени цветущих уже смоковниц, окруженные довольно высокими серыми каменными оградами, обильно увитыми зелёным плющом. Там брат Авундий указал мне рукою на невозможно большое сооружение – каменный акведук, шагающий на своих огромных ногах-арках от южного склона горы Кораз на север – к центру Антиохии. И тогда он мне сказал:
– Там, у западного края рощи Дафни, из расщелин горы Кораз, или, как ещё её тут называют, горы Сильфий, выбегает так много чистой воды, что её хватает на всю Антиохию…
Когда мы поднялись по дороге на взгорок, то увидели, что во всём том предместье высится над другими деревами только один великий платан, который имеет к тому же и три ствола. Он был тогда впереди от нас, слева от дороги. Самая ближняя к нему господская вилла, правее дороги, была особенно хороша.
Под тем самым платаном брат Авундий и остановился. Никаких людей там рядом не было. Мы с братом-извозчиком спустились с повозки. Он стал поглаживать лошадок рукою и осматривать их подпругу. Ну, а я ходил там же, глядя на это великое дерево, должно быть, уже простоявшее здесь много веков. Его гладкая зеленовато-серая кора до высоты двух десятков стоп имела ранения, отчасти уже заросшие…
Вдруг ближайшие от нас дубовые ворота с легким шелестом отворились, и из них выехали два статных всадника на рыже-гнедых конях, облачённые в лёгкие серебристые доспехи. Первый из них был на вид лет пятидесяти, но казался весьма крепким. Второй был молод, плечист и с лица похож на первого. Кони же этих господ, несомненно, принадлежали к той самой прекрасной каппадокийской породе, что любят бить копытами по земле. Когда те всадники приблизились к нам, я уважительно поклонился им, как знатным людям, и довольно громко для утренней тишины произнёс:
– Господа, явите милость! Скажите, здесь ли прежде жил наш брат Досифей?
Оба всадника тотчас же натянули поводья, и их кони встали. При этом оба они посмотрели на нас, как бы не веря своим глазам. И тогда тот, что был старше, бесстрастно произнёс:
– Кто вы, путники? И что привело вас в Антиохию?
– Мы служители больницы святых, открытой при киновии аввы Сериды. Я – лекарь Руфим, а это наша «скорая помощь» – инок Авундий, – сказал я ему. – Нынче авва Дорофей, управитель больницы, послал нас в Антиохию, в службу. Мы везём на площадь Агора рукоделие нашей обители, чтобы обменять его на снадобья. Мы с иноком Досифеем были дружны, и я даже жил с ним в одной келье. И вот брат Авундий знал его тоже.
Тогда тот зрелый муж ещё раз взглянул на меня и вполне радушно произнёс:
– Ну, раз так… Я – дядя Досифея, воевода Никандрос! Рядом – мой сын Татион – двоюродный брат и друг детства нашего Досифея… Как раз сегодня Досифею исполнилось бы ровно двадцать пять лет. Потому я ныне, в пору четвёртой дневной стражи (после 15-00), назначил в атриуме приём, посвящённый памяти Досифея. На него придут те из представителей великого рода Фока, кто хорошо знали и любили его. В последнем письме своём Досифей указал имена Дорофей и Руфим. Посему, отцы, я приглашаю вас на эту встречу как представителей от киновии аввы Серида. Я тоже о многом хотел бы вас расспросить… И ещё, отцы, я предлагаю вам ночлег в своей усадьбе. Что вы на это скажете?
Я же ещё раз поклонился ему, как старшему, и сказал:
– С благодарностью принимаем твоё приглашение, господин. Мы надеемся в твоём атриуме узнать многое для себя. В нашей в обители никто и ничего не знает о Досифее. А поскольку твой племянник, господин, достиг высокой степени совершенства, то многие иноки из братии и паломники вопрошают меня о нём.
– Хорошо, – кивнул головой воевода и, глядя пристально на меня, спросил: – А как стало известно тебе, Руфим, про нынешний мой приём?
– О твоём приёме, мой господин, я узнал только сейчас, от тебя самого, – ответил я ему. – Однако же перед самою нашей поездкой авва Дорофей спустился в пещеру к своему учителю – Иоанну-пророку, и тот сказал такие слова: «В предместье Антиохии – Дафни, под горою Кораз, есть платан, имеющий три ствола. Пусть лекарь Руфим спросит у тех, кто будет там: «Здесь ли прежде жил наш брат Досифей?» Вот так, мой господин, я тебя и спросил…
– Ну, хорошо… Следуйте за мною! – сказал тогда воевода и почти на месте развернул коня своего.
Те ворота, из которых эти конники выехали, были всё ещё приоткрыты. В них стоял внимательно наблюдавший за нами сурового вида чернобородый привратник, державший руку на мече. Подъехав к нему, воевода Никандрос произнёс:
– Севастьян, эти иноки – наши гости! Вели их устроить в гостевом доме.
– Будет исполнено, мой господин, – склонив по-армейски голову пред ним, сказал привратник.
И уже направив коня к городу, господин Никандрос нам сказал:
– Мы сегодня вернемся рано. Вас, отцы, ждёт сейчас заслуженный отдых, и вы вольны гулять по усадьбе. Но если вы пойдёте в Антиохию, то вернитесь до труб четвёртой дневной стражи (в 15-00), и за вами зайдёт мой человек!
Потом воевода Никандрос и его сын Татион, поблескивая в утренних лучах серебристыми доспехами, тронулись в сторону города и вскоре неслись уже по дороге вскачь. А перед нами с Авундием ставший вдруг улыбчивым Севастьян широко открыл ворота, и мы проехали в усадьбу.
Весь тот обширный двор занимала довольно высокая смоковничная роща со стволами, покрытыми светло-серой гладкой корой. Развесистые ветви этих дерев с их густой широколапчатой листвой почти сплошь были усыпаны красновато-белыми бутонами. Смоковница, или как её ещё называют – инжир, всегда даёт ласкающую прохладу, а её цветы источают очень приятный тонкий аромат. На небольшом возвышении посреди этого весеннего сада стоял довольно большой беломраморный двухэтажный дом. Он имел длинное двухступенчатое крыльцо, такой же обширный римский портик и пять круглых колонн. По обе стороны от парадного входа росли две развесистые оливы.
Одна из дорожек вела от ворот прямо к парадному крыльцу господского дома, а вторая уходила влево – вглубь усадьбы. Обе эти дорожки были посыпаны пёстрой речной галькой, которая шуршала под копытами наших лошадей и под колёсами повозки. Там мы остановились.
Но скоро уже из сада к нам прибежал мальчишка лет десяти. Он был одет в короткую тёмно-зелёную тунику и надетую набекрень тёмную шапку с бело-серым пером. Сняв её и торопливо нам поклонившись, он весьма добродушно сказал:
– Я Дионисий – один из слуг этого дома. Мне, господа, поручили вам помогать! Вы правьте лошадок ваших прямо за мною. А я покажу вам вашу комнату в гостевом доме, конный двор и стойла. А когда устроите лошадок, провожу вас, благочестивые отцы, в нашу столовую под шатром, откушать с дороги!
Мальчишка Дионисий повёл нас по левой дорожке. С повозки мы видели тропинки среди смоковниц, посыпанные более мелкой, чем дорожки, галькой. Вдоль них, на светлых местах, были посажены высокие кусты роз с алыми и белыми бутонами. В глубине же смоковничного сада были видны три белоколонные греческие беседки.
Скоро Дионисий нас привёл к двухэтажному серому дому, сложенному из больших диких камней, который был встроен, как башня, во внешнюю стену. Мы вошли вслед за ним в комнату, имеющую два узких высоких окна. Подле окон там стоял дубовый с резными ножками стол. На нём – высокий медный светильник. Возле стола находились две лавочки с мягкой зеленой обивкой, вдоль стен с двух сторон – два дубовых лежака с резными ножками, на них – коричневые подушки и одеяла.
Конный двор оказался чуть далее по дороге. Пока мы с братом-извозчиком распрягли наших коней, к нам подошёл хозяйский конюх. Он сам отвёл их в чистые стойла и насыпал им в ясли по ведру овса.
[justify] Затем Дионисий нас привёл к длинному столу, стоящему под светло-серой парусиной, растянутой на верёвках. Когда мы там мы уселись, полноватая кухарка, улыбаясь и с любопытством поглядывая на нас, поставила перед каждым по большой глиняной миске. В тех мисках было бобовое варево, приправленное оливковым маслом, и по большому куску запечённой речной рыбы. Поднявшись, я нашу пищу благословил, и мы её отведали. Как и обещал Дионисий, еда была очень вкусной. Потом кухарка принесла нам в двух больших глиняных чашах ароматный травный настой и поставила перед каждым в низеньких плошках по две зарумяненные хлебные лепёшки, покрытые пластинками желтого сыра.