Чувства, обуревавшие ее, были слишком сложны и противоречивы, чтобы в них разобраться. Была благодарность Сергею за спасение. Был страх за будущее. Была тоска по теплу, чистоте, безопасности. Но сильнее всего было странное, щемящее чувство близости. Она была здесь, в его пространстве. Дышала тем же воздухом. Видела его книги, его вещи. Это было самое близкое к нему, на что она могла надеяться. И это было одновременно и бесконечно далеко.
Она положила фотографию на место и, поборов искушение порыться в бумагах, вернулась к кровати. Усталость, наконец, накрыла ее с головой. Она легла, не раздеваясь, укрылась старым, жестким одеялом, пахнущим табаком, и закрыла глаза. В ушах еще стоял грохот бега по лестницам, шипение Акулины, голос Сергея. Она думала о том, что сейчас, наверное, в доме Шереметевых поднята страшная тревога. Ее ищут. Дмитрий в ярости. Мать в истерике. Акулина, наверное, уже выложила все, что знала, стараясь выслужиться и избежать наказания за то, что выпустила ее. Ее тайник с оставшимися бумагами, наверное, уже вскрыт. Карты, журналы, ее тетради — все это теперь предъявят как доказательство ее «ненормальности», «крамольных увлечений». Ее имя, наверное, уже шепчут в полицейских управлениях.
Мысль об этом вызывала не столько страх, сколько странное, леденящее спокойствие. Путевка назад была сожжена. Сожжена дотла. Оставалось только идти вперед. В темноту. В неизвестность. В мир, где княжны Веры Оболенской больше не существовало. Была только Матрена, запуганная родственница конторщика Ковальского. И, возможно, это было к лучшему.
Она заснула под мерный, успокаивающий гул «буржуйки», и ей снилось, что она стоит в огромной, залитой светом мастерской, полной станков и механизмов. И он, Александр, стоит у верстака и что-то объясняет, показывая на разобранный двигатель. А она слушает и все понимает. И нет вокруг ни Дмитрия, ни матери, ни Аглаи Семёновны. Только гул машин, запах масла и металла, и его голос, говорящий о том, как заставить мир двигаться вперёд.