Возвращаясь домой, она сжимала в муфте украденный пакетик, и её охватывало странное чувство — смесь вины, триумфа и безумной надежды. Она сделала ещё один шаг. Крошечный, невидимый никому. Но шаг. В мир, где законы роста важнее законов света. И пока она могла делать такие шаги, пусть и воровские, пусть и тайные, она была жива. Она дышала. И где-то там, на Болотной улице, в доме 22, на втором этаже, возможно, в эту самую минуту, человек по имени Александр Ковальский зажигал керосиновую лампу, чтобы продолжить свою битву с железом и равнодушием мира. И она, Вера Оболенская, будет выращивать свой клевер. В знак того, что она помнит. И верит. И ждёт. Хотя чего ждёт — она и сама не знала.
X
Воздух в комнате Веры, и без того спёртый от постоянного затворничества, стал наполняться новым, едва уловимым запахом — запахом сырой земли и зелёного роста. В маленьком глиняном горшочке, заботливо поставленном на самый освещённый край подоконника (но так, чтобы его не было видно снаружи, из коридора), проклюнулись первые робкие, красноватые ростки клевера. Вера ухаживала за ними с почти религиозным трепетом, поливая отстоявшейся водой, которую Маша приносила ей по секрету, и поворачивая горшок к скупому зимнему солнцу. Эти ростки были для неё не просто растением. Это была материализовавшаяся метафора её собственной, скрытой жизни — жизни, вопреки всему пробивающейся сквозь каменистую почву запретов и условностей.
Вышивка под надзором Аглаи Семёновны продолжалась, но теперь Вера научилась извлекать из неё странное, извращённое удовольствие. Монотонный, повторяющийся труд позволял её сознанию полностью отключаться от внешнего мира и уходить в глубины собственных мыслей. Пока её пальцы автоматически выполняли тысячи одинаковых стежков, создавая бездушный орнамент «павлинье око», её ум был занят сложнейшими расчётами. Она мысленно решала задачи, почерпнутые из статей: каков должен быть ход поршня для заданного объёма цилиндра? Как рассчитать оптимальный угол опережения зажигания? Она воображала себе не цветы и птицы на канве, а сложные кинематические схемы, диаграммы давления и температуры. Вышивка стала для неё своеобразной счётной машинкой, ритм стежков задавал такт её внутренним вычислениям.
Аглая Семёновна, довольная внешним видом сосредоточенности и покорности на лице воспитанницы, и не подозревала, что в эти часы Вера мысленно проектировала двигатель внутреннего сгорания. Старая дева видела лишь опущенные ресницы и аккуратные движения руки, и это её полностью устраивало. Иногда она даже бормотала одобрительно: «Вот так, княжна. Терпение и труд — основа добродетели. Истинная женщина познаётся в умении владеть иглой и своим нравом».
Вера молчала. Её молчание было теперь глубоким, непроницаемым, как вода в колодце. Она почти перестала реагировать на внешние раздражители, если они не представляли непосредственной угрозы её тайне. Разговоры матери, визиты Дмитрия (которые стали ещё более редкими и формальными), даже уколы Аглаи Семёновны — всё это проходило мимо, не оставляя следов на поверхности её сознания. Внутри же кипела напряжённая, страстная работа. Она не просто изучала — она конструировала. В своей голове она собрала идеальный, по её представлениям, двигатель. Он был лёгким, мощным, экономичным. Она «видела» каждую его деталь, «слышала» его ровный, мощный гул. И главным инженером этого воображаемого проекта был он, Александр Ковальский. Она мысленно советовалась с ним, спорила, искала решения. Этот вымышленный диалог стал для неё единственной отдушиной, единственной формой человеческого общения.
Иногда, в редкие минуты, когда её оставляли совсем одну, она подходила к уродливой фарфоровой вазе и просто клала на неё руку, как на голову верного пса. Под холодным, глянцевым боком скрывался её мир. Это прикосновение успокаивало её, давало силы продолжать.
Однажды днём, когда Аглая Семёновна отлучилась «по своим делам» (что, как выяснила Вера через Машу, означало посещение кухни для получения дополнительной порции сладкого пирога), а Акулина дремала на стуле в коридоре, Вера осталась в комнате под присмотром… никого. Тишина была непривычной, почти зловещей. Она сидела за пяльцами, но пальцы её не двигались. Внезапно её охватило острое, почти физическое желание — не просто прикоснуться к вазе, а увидеть, убедиться, что её сокровище на месте. Проверить, не пригрезилось ли ей всё это в кошмаре изоляции.
Она встала, подошла к камину. Сердце колотилось. Она оглянулась на дверь — тихо. На цыпочках подошла к вазе, осторожно обхватила её тяжёлую, прохладную крышку. Повернула. Крышка с лёгким, шипящим звуком отошла. Вера заглянула внутрь. В полумраке комнаты, в глубине фарфорового чрева, белели знакомые свёртки. Всё было на месте. Она вздохнула с облегчением и уже собиралась закрыть вазу, как вдруг за спиной раздался голос:
— Что это вы там делаете, барышня?
Вера вздрогнула так сильно, что крышка выскользнула у неё из рук и с глухим, звенящим ударом упала на паркет, покатившись под кресло. Она резко обернулась. В дверях, прислонившись к косяку, стояла Акулина. На лице горничной не было ни сонливости, ни простодушия. Было холодное, хищное любопытство. Её маленькие глазки бегали от бледного лица Веры к открытой вазе и обратно.
— Я… я хотела протереть пыль, — выпалила Вера, и голос её прозвучал фальшиво даже в её собственных ушах.
— Пыль? — переспросила Акулина, медленно входя в комнату. — На вазе? Да на ней пыли-то и нет, её каждый день обметают. И зачем вам самолично? Для этого горничные есть. — Она подошла ближе, заглянула в вазу. — А что это у вас там внутри, барышня? Цветочки сухие? Или что покрепче?
В её голосе зазвучала наглая, почти издевательская нотка. Акулина знала. Или, по крайней мере, догадывалась. И теперь чувствовала свою власть.
— Ничего особенного, — пробормотала Вера, пытаясь заслонить собой вазу, но это было глупо и бесполезно.
— Да ну? — Акулина наклонилась и сунула руку внутрь. Её корявые пальцы нащупали свёртки. — Ой, да тут бумаги какие-то. Целый архив. Не любовные ли письма, барышня? Или, может, стишки крамольные?
Это был кошмар. Самый страшный кошмар. Вера стояла, парализованная ужасом. Её тайна, её святыня, её единственное спасение — всё это вот-вот окажется в грязных, корыстных руках этой женщины. И Акулина не преминет этим воспользоваться. Она либо начнёт шантажировать её, либо, что ещё хуже, донесёт Дмитрию или княгине в надежде на награду.
— Отдай, — хрипло сказала Вера. — Это… это моё.
— Ваше? — Акулина вытащила один из свёртков, развернула его. Это была часть карты Выборгской стороны. — Ой, матушки, да это ж карта! Да не нашей же стороны. Это что, планы побега, барышня? Или свидания?
Вера увидела в её глазах алчный огонёк. Она поняла, что разумными доводами здесь не поможешь. Нужно было действовать. И действовать сейчас. Она сделала шаг вперёд.
— Акулина, положи это обратно. Сейчас же. И забудь, что видела. Я… я дам тебе денег. Хороших денег.
— Денег? — горничная усмехнулась. — А сколько, барышня? И откуда у вас деньги? Вам же каждую копейку на булавки считают. Нет, я думаю, князю Дмитрию Владимировичу будет интереснее узнать, чем его невеста по ночам занимается. И княгине матушке тоже. Они, небось, щедрее отблагодарят за такую бдительность.
Это был тупик. Угроза была произнесена вслух. Вера почувствовала, как её охватывает ледяная, ясная ярость. Не страх уже, а ярость. Ярость затравленного зверя, у которого отнимают последнее. Она оглянулась. На столе рядом с пяльцами лежали тяжёлые, острые ножницы для разрезания ниток. Они были в полушаге от неё.
В этот момент в коридоре раздались шаги и голос Аглаи Семёновны:
— Акулина? Ты здесь? Что там за шум?
Акулина мгновенно преобразилась. Её наглое выражение сменилось подобострастной услужливостью. Она быстро сунула свёрток обратно в вазу, но не успела закрыть крышку.
— Да так, Аглая Семёновна, барышня вазу уронила, крышку. Я помогаю поднять.
Старая дева вошла в комнату, хмуро осмотревшись.
— Какая неловкость. Княжна, вы должны быть осторожнее. Фарфор — вещь хрупкая. Акулина, убери это и принеси веник, вдруг осколки.
— Слушаюсь, — быстро ответила Акулина, нагнулась, подняла крышку и с показной старательностью поставила её на вазу. Но её взгляд, брошенный на Веру, был красноречивее любых слов: «Это не конец. Мы ещё поговорим».
Когда Акулина вышла, а Аглая Семёновна уселась на своё место, вздыхая о неаккуратности молодёжи, Вера вернулась к пяльцам. Руки её дрожали так, что она не могла взять иглу. Внутри всё было пусто и холодно. Провал. Её тайна была обнаружена. И не кем-нибудь, а самой опасной из возможных особ — мелкой, алчной, мстительной душонкой, которая теперь держала её на крючке.
[justify]Весь остаток дня Вера провела в состоянии отрешённого ужаса. Она машинально выполняла все предписания, но мысли её лихорадочно работали. Что делать? Уничтожить архив? Но тогда она уничтожит и часть себя. Заплатить Акулине? Но откуда взять деньги? И даже если найти, станет ли это концом? Нет, такая, как Акулина, будет выжимать из неё всё до последней