Теперь она могла его разглядеть. Он был невысокого роста, но крепко сбит, одет в длинный, поношенный чёрный сюртук, слишком лёгкий для такой погоды. Лицо его, освещённое снизу пламенем лампы, было некрасивым в привычном смысле: резкие, угловатые черты, глубокие складки у рта, тёмные, слишком живые глаза, в которых горели усталость, напряжение и что-то ещё — горячий, неукротимый ум. Его волосы, тёмные с проседью, были небрежно зачёсаны назад. Ему можно было дать лет тридцать пять, не больше. Но во взгляде его была тяжесть, не по годам.
Он смотрел на неё, и в его глазах не было ни удивления, ни жалости, лишь холодная, аналитическая оценка ситуации.
— Вы совсем замёрзли, — констатировал он голосом, лишённым всякой эмоции. — И почти босиком. Это безрассудно.
— Кто вы? — выдохнула Вера, и её собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. — Зачем вы меня... зачем вы помогли?
— Помог? — он коротко, беззвучно усмехнулся. — Я вас похитил, княжна. Хотя, судя по вашей «экипировке», вы и сами были не прочь совершить побег. Просто выбрали бы для этого, наверное, другое время и место.
Он подошёл к груде какого-то тряпья в углу, порылся и вытащил старую, толстую, засаленную телогрейку и пару грубых, ватных брюк.
— Наденьте это. Пока что. Ваше платье... то, что под плащом, — совершенно не для улицы. И разувайтесь, я посмотрю, нет ли у вас обморожений.
Вера, дрожа, скинула плащ. Холод моментально обжёг её плечи и руки. Она стояла в тонкой ночной сорочке, и ей стало дико стыдно. Но стыд был приглушён шоком и холодом. Она машинально натянула на себя грубые, пахнущие махоркой и потом брюки, закуталась в тяжёлую телогрейку. Ткань была жёсткой, неприятной, но она давала долгожданное тепло. Она села на какой-то ящик, и незнакомец, присев на корточки перед ней, взял её босую, изрезанную льдом и грязью ногу. Его прикосновение было неожиданно аккуратным и профессиональным.
— Царапины, ссадины. Обморожения, к счастью, лёгкие. Нужно будет промыть и перевязать, когда будет возможность, — проговорил он, будто делая запись в медицинской карте. Потом поднял на неё глаза. — Теперь отвечайте. Что вы делали в чёрных сенях в пять утра в одном плаще? Куда вы бежали? И почему, чёрт возьми, у вас в кармане... растение? — Он вытащил из кармана её плаща свёрток с клевером.
Вера почувствовала, как по щекам разливается жар. Она опустила голову.
— Я... я не могла больше там оставаться. Меня... меня шантажировали. Горничная. Она обнаружила мои... мои вещи.
— Какие вещи?
Вера молча достала из другого кармана смятые, влажные от снега листы — свои тетради и вырванные статьи. Она протянула их ему. Он взял, развернул, поднёс к свету лампы. Его брови поползли вверх. Он быстро, почти жадно пробежал глазами по строчкам, по схемам, по её детским, но старательным выкладкам. Его лицо выразило сначала крайнее изумление, затем — что-то похожее на уважение, и, наконец, глубокую, мрачную озабоченность.
— Вы... вы изучали это? — спросил он, тыча пальцем в схему двигателя. — Самостоятельно? По этим журналам? — Он ткнул в пометку на полях.
— Да, — прошептала Вера. — Я... мне было интересно.
— Интересно, — повторил он, и в его голосе прозвучала горькая ирония. — Княжне Оболенской, невесте князя Шереметева, «интересны» двигатели внутреннего сгорания. И она за это бежит из дома босиком по морозу. Вы понимаете, насколько это безумно звучит?
— Я понимаю, — сказала Вера, и вдруг в её голосе зазвучала твёрдость, которой не было даже минуту назад. — Но это правда. И это не просто «интересно». Это... это важно.
Он долго смотрел на неё, изучая. Потом медленно кивнул.
— Верю. Слишком уж нелепая ложь получилась бы. — Он сложил бумаги, бережно положил их обратно в её карман вместе с клевером. — Значит, вас шантажировали из-за этого. И вы решили бежать. Куда?
Вера замолчала. Сказать правду? Немыслимо. Но и лгать этому человеку, который спас её (или похитил, она уже не понимала), казалось невозможным.
— Я... я хотела найти одного человека. Инженера. Которого... которого ваши знакомые, наверное, презирают и считают выскочкой.
Незнакомец напрягся.
— Инженера? Как его зовут?
— Ковальский. Александр Игнатьевич.
Наступила тишина. Она была такой густой, что Вера услышала, как в помещении скребётся мышь. Лицо незнакомца стало совершенно непроницаемым. Он медленно поднялся, отошёл к лампе, поправил фитиль, хотя в этом не было нужды.
— Почему именно к нему? — спросил он наконец, не оборачиваясь.
— Потому что... потому что он единственный, кто, как мне кажется, поймёт. Поймёт, зачем я это изучала. И... и потому что с ним обошлись несправедливо. Я хотела... вернуть ему часть его чертежей. Вернее, то, что я смогла понять из его идей.
— Его чертежи порвали, — глухо сказал незнакомец. — В приёмной у Шереметева. Вы знаете об этом?
— Да. Мне рассказали. И это... это ужасно.
Он резко обернулся. Его глаза горели в полумраке.
— А вы знаете, кто я? — спросил он, и в его голосе прозвучала странная, почти болезненная напряжённость.
Вера покачала головой.
— Я — Сергей Игнатьевич Ковальский. Брат Александра.
Мир вокруг Веры поплыл. Она схватилась за край ящика, чтобы не упасть. Брат. Родная кровь. Вот почему он знал дом. Возможно, бывал там с теми же просьбами о помощи. Вот почему его лицо казалось смутно знакомым — в нём были те же угловатые черты, тот же упрямый подбородок, что и у человека на террасе. Но глаза... глаза были другими. У Александра они горели страстью и верой. У этого человека — усталой горечью и холодным расчётом.
— Вы... — начала она и не смогла продолжить.
— Да, я. И теперь, княжна, у нас с вами большая проблема. Вы, дочь князя Оболенского и невеста Шереметева, сбежали из дома и ищете моего брата. К утру вас будут искать всем городом. И если вас найдут здесь, со мной, или, не дай Бог, с ним... — Он не договорил, но смысл был ясен. Это будет не просто скандал. Это будет катастрофа для всех, особенно для Александра. Его обвинят не просто в дерзости, а в похищении, в растлении, Бог весть в чём ещё. Его сгноят в тюрьме или сошлют куда подальше, даже не выслушав.
Вера поняла это с ледяной ясностью. Её порыв, её отчаянный побег могли погубить того самого человека, ради которого она, как ей казалось, всё это затевала.
— Что же делать? — прошептала она в ужасе.
Сергей Игнатьевич прошёлся по помещению, заложив руки за спину. Он думал быстро, решительно.
— Слушайте меня внимательно. Вы не можете оставаться здесь. И вы не можете идти к Александру. Это верная гибель для него. Ваш побег уже обнаружен. Через час по всем участкам и городовым пойдёт описание. Вас будут искать как сумасшедшую или... или как жертву похищения. — Он посмотрел на неё. — У вас есть два варианта. Первый — я отвожу вас обратно. Сейчас же. Мы можем попытаться втереться обратно тем же путём. Вы скажете, что вас... что вас напугала горничная, вы в панике выбежали, заблудились, я, случайный прохожий, вас нашёл и вернул. Это чудовищная история, но она может сработать, если ваша горничная ещё не успела наболтать лишнего. Вы отделаетесь скандалом, наказанием, но останетесь живы и... на своём месте.
Вера содрогнулась. Вернуться? К Дмитрию, к матери, к Аглае Семёновне, к вышиванию орнаментов и к Акулине, которая теперь будет иметь над ней вечную власть? Нет. Это было невозможно.
— А второй вариант? — спросила она, уже зная, что выберет его, каким бы безумным он ни был.
— Второй... — Сергей помолчал. — Второй — исчезнуть. На время. Пока не уляжется шум. Пока вас не перестанут искать так яростно. А потом... потом решать, что делать дальше. Но для этого вам нужно перестать быть княжной Верой Оболенской. Хотя бы на несколько дней.
— Как?
— Вы будете моей... родственницей. Из провинции. Приехали ко мне в гости. Мы поселим вас в безопасном месте. Вам придётся сменить одежду, привычки, манеры. Вы должны будете научиться быть незаметной. Это будет тяжело. Очень тяжело. И опасно. Если вас раскроют... последствия будут хуже, чем если вы вернётесь сейчас.
Вера сидела, сжимая в руках грубую ткань телогрейки. Перед ней был выбор между двумя безднами. Одна — привычная, холодная, мёртвая, но предсказуемая. Другая — тёмная, неизвестная, полная опасностей, но... живая. В ней был шанс. Шанс не быть раздавленной. Шанс, пусть призрачный, когда-нибудь, может быть, увидеть того, ради кого она всё это начала.
Она подняла голову и посмотрела в глаза Сергею Игнатьевичу. В них она увидела не сочувствие, не жалость, а то же самое, что чувствовала сама: тяжелую, ответственную решимость человека, которому приходится разгребать последствия чужих, безрассудных поступков.
[justify]— Я выбираю второй вариант, — сказала она чётко, и её голос не