А потом случился инцидент, показавший, насколько хрупок ее внутренний баланс.
Это было во время очередного субботнего обеда у Шереметевых. За столом, кроме семей, присутствовал важный гость — пожилой генерал, друг отца Дмитрия, человек консервативных взглядов и несокрушимого самомнения. Разговор, как водится, коснулся современных веяний. Генерал, распаляясь от хорошего вина и всеобщего внимания, разразился гневной тирадой.
— И все это от безделья и чтения крамольных книжек! — гремел он, стуча кулаком по столу так, что звенели хрустальные бокалы. — Инженеры! Изобретатели! Социалисты! Одного поля ягоды! Все они мечтают разрушить то, что создавали наши отцы и деды! Порядок, иерархию, уважение к власти! Дайте им волю — они и царя-батюшку заменят какой-нибудь паровой машиной! А этих... выскочек с чертежами, которые ко мне в управление лезут, я велел на конюшне высечь розгами! Чтобы знали свое место! Место мужика — у сохи, рабочего — у станка, а барина — наверху! Так было, есть и будет!
Все за столом одобрительно закивали. Дмитрий произнес: «Совершенно верно, ваше превосходительство». Княгиня Шереметева благосклонно улыбнулась. Софья Михайловна прошептала: «Какая глубина мысли».
Вера сидела, опустив глаза в тарелку. В ушах у нее стоял оглушительный шум. Она слышала не голос генерала, а другой голос, хрипловатый, говоривший о законах физики. Она видела не довольные лица вокруг, а порванные чертежи и насмешливую усмешку княгини. И вдруг, сама не зная как, она подняла голову. Ее голос, тихий, но отчетливый, прозвучал в внезапно наступившей паузе:
— А паровоз, ваше превосходительство... он тоже разрушил порядок? Или все-таки помог?
Наступила мёртвая тишина. Все взгляды устремились на нее. Генерал медленно повернул к ней багровое от вина и гнева лицо.
— Что-о? — протянул он, не веря своим ушам.
Дмитрий побледнел. Его взгляд, брошенный на Веру, был подобен удару кинжалом.
— Вера, что за глупый вопрос? — резко сказала Софья Михайловна. — Извините ее, ваше превосходительство, она, видимо, плохо себя чувствует.
— Нет, я... я просто подумала... — попыталась поправиться Вера, но было уже поздно.
— Паровоз, сударыня, — прошипел генерал, — это инструмент. Как шашка. Им можно пользоваться, если держишь в руках государь император и его верные слуги. А если он в руках у всякой сволочи... то да, он разрушает. Как и всякая иная машина в неумелых руках.
— Но машину создают все-таки не государи, а... инженеры, — не унималась какая-то темная, самоубийственная часть ее натуры.
— Вера! — вскрикнула мать. Дмитрий встал, его лицо было каменным.
— Княжна, вам, видимо, действительно нездоровится, — произнес он ледяным тоном, не оставляющим возражений. — Маша, проводите барышню в комнату. Немедленно.
Позор был жгучим и всеобщим. Ее увели из-за стола, как непослушного ребенка. В ушах звенело от стыда и от какой-то дикой, истерической гордости. Она сказала. Всего пару слов. Но сказала. В открытую. Она бросила вызов.
Последствия не заставили себя ждать. Через час к ней в комнату вошла мать. Ее лицо было страшным в своем холодном гневе.
— Что это было? Ты с ума сошла? Оскорбить такого человека за нашим столом! Дмитрий в ярости. Ты поставила под удар не только себя, но и всех нас! Ты хочешь разрушить все в один миг?
— Мама, я просто...
— Молчать! Никаких «просто»! Твои «просто» могут стоить тебе всего! Ты поняла? ВСЕГО! — Софья Михайловна подошла вплотную, и ее глаза были близко-близко. — Ты будешь сидеть здесь, пока не придет Дмитрий Владимирович. И ты выслушаешь все, что он тебе скажет. И ты будешь соглашаться. И извиняться. И клясться, что это больше не повторится. Поняла?
Вечером пришел Дмитрий. Он не садился. Он стоял посреди комнаты, и в его позе, в его лице не было ничего человеческого. Только холодная, безличная ярость начальника, чей подчиненный сорвал важную операцию.
— Ваше поведение сегодня было неприемлемым, — начал он без предисловий. — Оно демонстрирует незрелость, глупость и полное непонимание своего положения. Вы публично, в моем доме, высказали мысль, идущую вразрез с мнением человека, чье расположение важно для моей семьи и для меня лично. Вы поставили под сомнение мой авторитет и авторитет моих родителей. Этого я не потерплю.
Он говорил ровно, тихо, но каждое слово падало, как гиря.
— Вы будете извиняться перед генералом письменно. Текст я продиктую. Завтра же. Далее. До самой свадьбы вы не появляетесь ни на каких приемах, кроме самых необходимых, и на тех будете молчать. Ваши занятия будут усилены. Вместо легкого чтения — история государства Российского Карамзина и труды митрополита Филарета. Музыка — только духовные сочинения. Вышивание — орнаменты по старинным православным образцам. Я прослежу за этим лично.
Он сделал паузу, глядя на неё так, будто она была провинившимся солдатом на гауптвахте.
— И последнее. Я требую от вас полного отчета о том, откуда у вас взялись эти... крамольные мысли об инженерах и машинах. Что вы читали? С кем общались? Я не допущу, чтобы моя будущая жена была заражена вредными идеями.
Это был самый страшный момент. Его подозрение пало прямо в цель. Вера почувствовала, как земля уходит из-под ног. Но года тренировки в сокрытии эмоций сослужили ей службу. Она опустила глаза, сделала голос тихим, дрожащим, полным раскаяния:
— Я... я ничего не читала такого. Просто... иногда слышала разговоры на улице, от извозчиков, может быть... И сегодня за обедом... голова разболелась, я не сообразила, что говорю... Это больше не повторится, Дмитрий Владимирович. Клянусь.
Он долго смотрел на неё, пытаясь разглядеть ложь. Потом, кажется, решил, что столь глупая выходка действительно могла быть следствием женской истерии и дурного самочувствия.
— Смотрите, чтобы не повторилось. Ваше слово — теперь и моё слово. Ваша репутация — моя репутация. Помните об этом.
Он ушел. Вера осталась одна, дрожа от перенесенного унижения и леденящего страха. Он был близок. Очень близок к разгадке. Ее маленький, тайный мир едва не рухнул под тяжелым сапогом его подозрений. Она поняла, что играть в молчаливую оппозицию становится все опаснее. Следующий неверный шаг, и он начнет рыскать. И найдет. Обязательно найдет.
Она подошла к своему тайнику, достала карту и адрес. Держала их в руках, как тонущий — соломинку. Это было все, что у нее было. Ее связь с миром, где мысли не были преступлением, где можно было спорить о законах физики, не боясь быть высеченной розгами или отправленной в монастырь. Она прижала листок с адресом к губам. Это была ее молитва. Молитва не о встрече, не о любви (она боялась даже думать об этом слове), а просто о существовании. О том, чтобы где-то там, в дымном сердце Выборгской стороны, человек по имени Александр Ковальский продолжал свою борьбу. Потому что пока он борется, пока он верит в свои законы, есть надежда и для нее. Надежда, что где-то существует правда, отличная от правды генералов и княгинь. И эта надежда была теперь единственным, что согревало ее в ледяном одиночестве ее золотой клетки.
IX
Наказание, назначенное Дмитрием, обрушилось на Веру не как тюремный срок, а как медленное, методичное погребение заживо. Ее мир, и без того узкий, сжался до размеров её комнаты и смежного будуара, превращённого в подобие кельи. Из неё изъяли все книги, кроме указанных — многотомная «История государства Российского» Карамзина лежала на столе громоздким, пыльным укором, а труды митрополита Филарета источали запах старой церковной библиотеки и неподвижной мысли. Ноты светских романсов и вальсов заменили сборником духовных песнопений Бортнянского — меланхоличные, заунывные аккорды, которые она должна была разучивать под присмотром всё той же француженки, теперь с ещё более строгим и подозрительным видом.
Вышивка стала самым изощрённым наказанием. Ей принесли огромные пяльцы с натянутым тяжёлым белым атласом и образцы древнерусских орнаментов — сложные, геометрические, лишённые какой-либо фантазии или жизни. «Вязь», «древо жизни», «павлиньи очи». Каждый стежок должен был быть идеальным, каждая нить — лежать строго по схеме. За этим следила не Маша, а специально приставленная княгиней Шереметевой старая дева, дальняя родственница, Аглая Семёновна, женщина с лицом, как у высохшей груши, и пальцами, похожими на птичьи когти. Она сидела напротив Веры часами, не говоря ни слова, лишь изредка цокая языком, если та делала стежок чуть криво или выбирала оттенок синего, не соответствующий образцу.
— Нет-нет, княжна, здесь положен ультрамарин, а не лазурь, — звучал её скрипучий голос. — Ультрамарин — цвет небесной тверди, символ чистоты. Лазурь — мирской, легкомысленный. В приданом невесты Шереметевых не должно быть легкомысленности.
[justify]Вера молча распускала нить и начинала заново. Её пальцы, обычно ловкие, теперь часто дрожали от усталости и подавленной ярости. Она вышивала «древо жизни», а сама