Изоляция была почти полной. Мать, напуганная и разгневанная произошедшим, посещала её лишь для коротких, деловых визитов, дабы удостовериться, что наказание исполняется. Она говорила с Верой тоном начальника тюрьмы: «Дмитрий Владимирович доволен твоим смирением. Продолжай в том же духе. И ни в коем случае не пытайся выходить без спроса». Даже Машу, её единственную союзницу, теперь чаще посылали по другим поручениям, а в комнате к Вере часто «заходила» другая горничная, Акулина, с бегающими глазками и привычкой внезапно появляться в дверях, будто проверяя, чем занята барышня.
Но именно эта тотальная осада и слежка пробудили в Вере качества, о которых она и сама не подозревала: изобретательность отчаявшегося узника и железное терпение конспиратора. Она поняла, что её тайник за шкафом теперь слишком опасен. Риск обыска, пусть и под благовидным предлогом «проверки приданого», был велик. Нужно было найти новое место.
Однажды, когда Аглая Семёновна задремала в кресле под мерное жужжание камина (старость и скука брали своё), Вера, под предлогом поправки свечи, подошла к каминной полке. Её внимание привлекла большая, тяжелая фарфоровая ваза в стиле рококо, нелепый и безвкусный подарок какого-то провинциального родственника. Ваза была пуста и служила лишь пылесборником. Но её крышка плотно прилегала к горловине. Идея родилась мгновенно.
В следующие дни, под покровом ночи, она, затаив дыхание, совершила операцию по переносу своего архива. Журналы, к сожалению, были слишком велики. С тяжёлым сердцем, со слезами на глазах, она разорвала их на отдельные статьи, тщательно разгладила листы и сложила в плоские стопки. Карту пришлось аккуратно разрезать на четыре части по сгибам. Адресную книгу и свои тетради она оставила целыми — они были тоньше. Всё это богатство, перевязанное тонкой бечёвкой, было бережно опущено на дно фарфоровой пустоты. Сверху она насыпала слой сухих, ароматных лепестков роз, оставшихся с лета, — на случай, если кто-то решит заглянуть внутрь. Крышка встала на место бесшумно. Ваза снова стала просто уродливым украшением. Никто и никогда не догадался бы, что в её пузатом брюхе скрывается целый мир инакомыслия.
Теперь её тайные занятия стали ещё более краткими и напряжёнными. Она могла позволить себе украсть лишь несколько минут глубокой ночью, когда дом окончательно затихал. Зажигая свечу под густым абажуром, чтобы свет не просачивался в замочную скважину, она доставала из вазы одну-две статьи, или часть карты, или свою тетрадь. Читала и писала она теперь почти на ощупь, вполголоса шепча термины, чтобы лучше запомнить. Это было похоже на изучение запрещённого молитвенника под страхом костра.
Именно в эти ночные часы её понимание углублялось. Лишённая возможности свободно фантазировать и «путешествовать», она сосредоточилась на сути. Она уже не просто запоминала слова — она начала улавливать логику. Почему для повышения мощности нужно увеличивать степень сжатия? Потому что это делает взрыв сильнее. Почему карбюратор должен быть отрегулирован с математической точностью? Потому что неправильная смесь не сгорит или, того хуже, детонирует. Она начала видеть двигатель не как набор деталей, а как систему, где всё взаимосвязано. И главным в этой системе был не металл, а расчёт. Мысль. Та самая мысль, которую презирали генералы и которую рвали в клочья швейцары.
Однажды ночью, разбирая сложную схему системы газораспределения, она наткнулась на проблему. Чертеж был неясен, описание — запутанно. Она сидела, уставившись в линии и цифры, чувствуя знакомое раздражение от собственной непонятливости. И вдруг, в тишине комнаты, ей показалось, что она слышит его голос. Не настоящий, конечно. Воображаемый. Низкий, неторопливый, чуть хрипловатый, каким она его запомнила.
«Смотрите, — говорил этот голос у неё в голове, водя невидимым карандашом по чертежу. — Вот распределительный вал. Его кулачки нажимают на толкатели... видите? Толкатели открывают клапаны в определённый момент. Впускной — когда поршень идёт вниз, выпускной — когда идёт вверх и выталкивает отработанные газы. Весь цикл. Всё подчинено циклу. Как часовой механизм, только в тысячи раз быстрее и мощнее».
Она слушала этот внутренний голос, и схема вдруг оживала, обретала смысл и движение. Это было поразительно. Он, его знание, его страсть к объяснению, стали частью её мышления. Он учил её, пусть и заочно, через расстояние и время, через барьеры сословий и предрассудков. И в этом не было ничего романтического — это было интеллектуальное родство, глубокая, чистая связь ученика и учителя, который даже не подозревал о существовании своей ученицы.
Днём, за вышиванием под надзором Аглаи Семёновны, она продолжала эту мысленную работу. Пока её пальцы выводили мертвые орнаменты, её ум решал задачи по термодинамике. Пока уши слушали нравоучительные тирады старой девы о добродетели, внутренний слух внимал лекциям о КПД и коэффициентах сжатия. Она научилась существовать в двух временных потоках одновременно. Внешний — тягучий, монотонный, давящий. Внутренний — стремительный, яркий, полный открытий. Это раздвоение спасало её рассудок.
Но напряжение копилось. Ей нужно было действие. Хотя бы крошечное. Знак, что её тайная жизнь — не просто бред затворницы. И возможность представилась самым неожиданным образом.
Как-то раз Аглая Семёновна, разнежившись после особенно сытного обеда, разговорилась. Говорила она, как правило, о себе, о своей молодости при дворе, о том, как строго тогда держали девиц. И вдруг, между делом, обронила:
— ...а вот нынешняя молодежь, особенно из разночинцев, совсем распустилась. У моей племянницы, мужа которой перевели в Петербург, на той же лестнице живёт один такой... инженер, что ли. Ковальский. Такой невоспитанный! По лестнице топает, будто на параде, в квартиру свою какие-то железяки таскает, по ночам стучит... И вид всегда сердитый, невежливый. На поклон не отвечает. Говорят, какие-то проекты свои безумные строит. Денег, ясное дело, ни гроша. Так и живёт, как медведь в берлоге.
Вера уколола палец иглой так, что выступила капля крови. Она не отреагировала, лишь незаметно поднесла палец ко рту. Сердце колотилось где-то в горле. Ковальский. На одной лестнице с племянницей Аглаи Семёновны. Значит, адрес в её флаконе — верный. И он жив. И он продолжает «строить свои безумные проекты». Эта бытовая, сплетническая информация была для неё дороже любой телеграммы. Он был жив. Он боролся. И он был совсем не так далеко, как казалось.
Она сделала над собой нечеловеческое усилие, чтобы голос её звучал ровно и с лёгкой, подобающей скукой:
— Как неприятно, должно быть, вашей племяннице иметь такого соседа.
— О, ещё бы! — оживилась Аглая Семёновна. — Она постоянно жалуется. Да и адресок-то какой... Выборгская сторона, Болотная улица, дом тот самый... 22, кажется. Неприличный район. Одни мастеровые да мелкие чиновнишки. Хорошо ещё, что они на третьем этаже, а он на втором, под ними. А то бы, небось, потолок обрушил со своей вознёй.
Вера запомнила. Болотная улица, дом 22, второй этаж. Теперь у неё был не просто адрес. У неё был образ: тёмная, пахнущая щами и керосином лестница, его тяжёлые шаги, его дверь, за которой кипит работа. И племянница Аглаи Семёновны, жалующаяся на стук, — невольный страж, подтверждающий его существование.
Эта информация стала для Веры тем, чем для узника может стать обронённый охранником ключ. Не самой свободой, но её осязаемым символом. Теперь её внутренние диалоги с ним обрели новую конкретность. Она представляла не абстрактного «изобретателя», а именно его, Александра, в его конкретной берлоге на Болотной улице. Знала, что он, вероятно, ходит в лавку на углу, где пахнет дешёвым мылом и селёдкой, что он, наверное, спускает последние гроши на свечи для черчения, что он ругается сквозь зубы, когда что-то не получается.
Однажды, когда Аглая Семёновна в очередной раз уснула, Вера, под строгим взглядом Акулины, сидевшей у двери с вязанием, неожиданно поднялась и подошла к окну. На подоконнике в небольшой фарфоровой чашке лежали сухие лепестки тех самых роз, что были в её тайной вазе. Она взяла щепотку, растёрла их между пальцами и поднесла к лицу. Запах был слабым, призрачным, но всё ещё цветочным. И в этот момент её осенило.
Через несколько дней, во время короткой прогулки с матерью и Аглаей Семёновной в Летнем саду (теперь только в сопровождении и только в отведённые часы), Вера, проходя мимо цветочного павильона, где даже зимой продавали тепличные растения, внезапно остановилась у лотка с семенами.
— Мама, можно я куплю семена? — спросила она самым безобидным, почти детским голосом.
Софья Михайловна удивилась.
— Семена? Зачем?
— Хочется что-нибудь вырастить. На подоконнике. Чтобы... чтобы было что-то живое в комнате. — Она опустила глаза, изображая кротость и легкую меланхолию.
Мать, подумав, кивнула. Сентиментальное желание дочери что-то выращивать казалось вполне невинным и даже похвальным занятием для невесты, готовящейся к материнству.
— Хорошо. Выбирай что-нибудь простое.
Вера выбрала два пакетика: «Настурция карликовая» и «Львиный зев». Скромные, неприхотливые цветы. Но главное было не в них. Пока мать расплачивалась, Вера, стоя у лотка, сделала вид, что рассматривает другие семена. Её взгляд упал на пакетик с надписью «Клевер красный». Сорная трава. Символ удачи в простонародье. И важнейшая кормовая культура в сельском хозяйстве, о чём она знала из тех же технических журналов, где писали о повышении продуктивности животноводства.
[justify]Сердце её забилось. Она незаметно сунула пакетик с клевером в складки муфты. Маленькая кража. Ничтожный проступок. Но для неё это был акт