К вечеру, когда Аглая Семёновна удалилась, а Акулина принесла ужин, между ними произошёл короткий, ужасный разговор. Акулина, ставя поднос, наклонилась к её уху и прошептала:
— Так что, барышня, насчёт денег вы как думаете? А то я завтра могу нечаянно проболтаться Аглае Семёновне про ваши... географические изыскания.
— У меня нет денег, — прошептала Вера, глядя прямо перед собой.
— Как же нет? Украшения есть. Жемчуг тот, что в волосы вдеваете. Брошь. Или... или попросите у жениха. Скажете, на благотворительность. Он богатый.
— Я не могу.
— Ну, как знаете. — Акулина выпрямилась, и на её лице появилась злобная усмешка. — Тогда завтра утром княгиня Софья Михайловна узнает много интересного. И князь Дмитрий Владимирович тоже. Спокойной ночи, барышня.
Она вышла, оставив Веру наедине с её отчаянием. Ночь была долгой и беспросветной. Она не спала, глядя в темноту, где призраками танцевали образы: презрительное лицо Дмитрия, истерика матери, торжествующая физиономия Акулины, и где-то вдалеке — закопчённая мастерская на Болотной улице, которую она теперь, наверное, никогда не увидит даже в мечтах.
Под утро, когда в окне начал бледнеть зимний рассвет, Вера приняла решение. Отчаянное, безумное, но единственно возможное. Она не отдаст своих сокровищ. Не отдаст себя на растерзание этой твари. И не позволит сломать себя. Если уж быть уничтоженной, то не из-за шантажа горничной. Она сама выберет свой конец.
Она тихо встала с кровати. Подошла к вазе. Вынула из неё всё: и карты, и журналы, и тетради. Разложила на столе. Затем она подошла к горшочку с клевером. Ростки были уже в несколько сантиметров, сочными, зелёно-красными. Она бережно вынула растение из земли, завернула корни во влажную тряпицу. Потом взяла свой самый простой, тёмный плащ, накинула его поверх ночной сорочки. В карман плаща положила свёрток с растением. В другой — все свои бумаги, сколько вместилось. Остальное, с глубокой болью в сердце, она решила оставить. Это было всё, что она могла унести.
Она знала, что делает что-то невозможное. Её поймают. Возможно, уже у парадной двери. Или на улице. Но она должна была попробовать. Попробовать дойти туда. До Болотной улицы, дом 22. Отдать ему, Александру, свои бумаги — как доказательство, что его идеи не пропали даром, что хоть один человек в этом глухом, жестоком мире пытался их понять. И отдать ему свой клевер — как символ той самой упрямой жизни, что пробивается сквозь асфальт. А потом… а потом пусть будет что будет. Её участь была бы решена в любом случае.
Она подошла к двери, прислушалась. В доме царила предрассветная тишина. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен на весь коридор. Она взялась за ручку, медленно, бесшумно повернула её. Дверь скрипнула. Вера замерла. Ничего. Она выскользнула в коридор, как тень. Её босые ноги ступали по холодному паркету. Она знала, что черная лестница в конце коридора. Нужно было пройти мимо комнаты, где спала Акулина. Это был самый опасный участок.
Она кралась, прижимаясь к стене. Каждый шорох казался громом. Вот она миновала дверь Акулиной. Вот уже почти у цели. И вдруг дверь позади неё тихо скрипнула и приоткрылась. В щели показалось сонное, но бдительное лицо горничной.
— Барышня? Куда это вы? — прошептала Акулина, и в её голосе не было сонливости, только холодная, мгновенная настороженность.
Вера не ответила. Она рванулась вперёд, к лестнице. За её спиной раздался приглушённый крик и топот босых ног. Акулина бросилась за ней. Вера, не раздумывая, ступила на крутые, тёмные ступени и побежала вниз, хватаясь за скользкие перила. Она слышала за собой тяжёлое дыхание и ругань. Внизу, у чёрного хода, её мог ждать ночной дворник или спящий лакей. Но остановиться означало проиграть.
Она выскочила в низкий, тёмный коридор, ведущий во двор. Впереди виднелась прямоугольная дверь, окаймлённая бледным светом начинающегося дня. Она бежала к ней, как к спасению. Рука уже потянулась к тяжёлой железной щеколде…
И вдруг из темноты бокового прохода вынырнула тёмная фигура. Сильная рука схватила её за плечо. Вера вскрикнула от ужаса и попыталась вырваться, но её держали крепко. Она подняла глаза и увидела лицо. Не дворника. Не Акулину.
Перед ней стоял человек в длинном, тёмном сюртуке, с бледным, напряжённым лицом и пронзительными глазами. Он смотрел на неё с безмолвным изумлением, в котором мелькало что-то похожее на ужас и… узнавание. Это был незнакомец. И в то же время… черты его лица, его взгляд… они будто отзывались где-то в глубине памяти.
— Княжна? — тихо, почти беззвучно произнёс он. — Вера Оболенская?
Она застыла, не в силах вымолвить ни слова. Кто он? Как он знает её имя? И что ему нужно здесь, в чёрных сенях особняка Шереметевых, на рассвете?
В этот момент с лестницы с грохотом сбежала Акулина. Увидев незнакомца, держащего Веру, она тоже остановилась в изумлении.
— Кто вы такой? — сипло спросила она. — Выпустите барышню! Воры! Помогите!
Незнакомец не выпустил Веру. Наоборот, его хватка стала ещё крепче. Он бросил быстрый взгляд на Акулину, потом снова на Веру. В его глазах что-то решалось.
— Молчи, — резко сказал он горничной таким тоном, что та невольно отступила на шаг. — Если хочешь, чтобы твоя барышня осталась жива и не опозорилась навеки, молчи и уйди.
Потом он наклонился к самому уху Веры. Его дыхание было горячим и прерывистым.
— Если вы хотите сбежать, княжна, то выбежали в самое пекло. Ваша горничная уже подняла тревогу. Через минуту здесь будет весь дом. У вас есть один шанс. Пойдёте со мной. Сейчас.
Он не спрашивал. Он приказывал. И в его приказе, несмотря на всю его безумность, была та же железная воля, та же готовность к действию, что и в голосе Александра Ковальского, когда он говорил о законах физики. И Вера, парализованная страхом, замешательством и отчаянием, почувствовала, что у неё нет выбора. Либо этот незнакомец, либо Дмитрий, мать, позор, конец.
Она кивнула, едва заметно.
Незнакомец, не отпуская её руки, резко дёрнул за собой не к чёрному ходу, а обратно, вглубь коридора, в сторону кухонных помещений. Акулина, ошеломлённая, осталась стоять на месте. Через мгновение из-за неё на лестнице показались фигуры других слуг, разбуженных шумом.
А Вера и незнакомец уже скользили по тёмным, запутанным переходам служебной части дома, туда, где в стене была потайная дверь для поставщиков, о которой знали только самые старые слуги. Незнакомец, казалось, знал план дома лучше, чем она сама. Он отодвинул тяжёлую засов, дверь со скрипом открылась, впустив внутрь струю ледяного, предрассветного воздуха.
И вот они оказались снаружи. В сером, туманном, безлюдном переулке. Петербург только просыпался. Где-то далеко кричал петух. Незнакомец, всё ещё крепко держа Веру за руку, огляделся и быстро поволок её за собой, в глубь нависавших над переулком построек. Она бежала за ним, спотыкаясь, чувствуя, как острый холод пронизывает её тонкий плащ и ночную сорочку, как босые ноги вязнут в снежной каше. Но страх быть пойманной гнал её вперёд.
Кто он? Куда ведёт? Что будет с ней теперь? Она не знала. Она только чувствовала, что свершилось что-то необратимое. Дверь в её старую жизнь захлопнулась с грохотом, и теперь она летела в какую-то тёмную, неизвестную бездну, держась за руку незнакомого мужчины, в чьих глазах она, казалось, прочла то же самое смятение и решимость, что бушевали в её собственной душе.
XI
Серый, разбавленный молоком рассвет медленно пропитывал петербургские улицы, превращая их из чёрных лабиринтов в призрачные, застывшие декорации. Воздух был влажным, холодным, наполненным запахом дыма из тысяч недавно затопленных печей, прелого снега и речной сырости. В таком воздухе дышать было тяжело, он лежал в лёгких влажным грузом.
Вера, босая и в одном плаще поверх ночной сорочки, бежала за незнакомцем, и холод был уже не просто ощущением — он становился физической болью. Снег, тающий в грязных колеях, обжигал подошвы, острые льдинки впивались в кожу. Дыхание сбивалось, превращаясь в короткие, хриплые всхлипы. Но она не останавливалась. Страх — не перед холодом, а перед тем, что осталось позади, — гнал её вперёд сильнее любой плети.
Незнакомец шёл быстро, уверенно, держа её за руку так крепко, что её пальцы немели. Он не оглядывался, не говорил ни слова, лишь резко дергал её за собой, когда нужно было свернуть в очередной переулок, нырнуть под арку, пересечь пустынный двор. Он знал город, как знают его только те, кому приходится жить в его теневой, изнаночной стороне. Они шли не по парадным проспектам, а по задворкам, мимо заборов, помойных ям, сараев и глухих стен складов. Здесь пахло иначе — не духами и воском, а помоями, дегтем, конским навозом и нищетой.
Он наконец остановился у глухой кирпичной стены какого-то длинного, низкого здания, похожего на амбар или старую конюшню. Огляделся по сторонам — переулок был пуст. Лишь где-то вдалеке доносился скрип колодезного журавля. Тогда он отодвинул тяжёлую, покосившуюся деревянную дверь, втащил Веру внутрь и захлопнул её за собой.
[justify]Тьма была почти абсолютной, нарушаемой лишь узкой щелью под потолком, через которую лился скупой утренний свет, выхватывая из мрака клубы пыли. Воздух был