— Вы уверены? — переспросил он, пристально глядя на неё. — Вы даже не представляете, в какое пекло лезете. Мир, в который вы попадёте, не имеет ничего общего с вашими бальными залами. Это мир бедности, грубости, постоянной борьбы за выживание. Вы не выдержите.
— Я уже не могу вернуться туда, — сказала Вера просто. — А то, что вы описываете... я уже немного знаю этот мир. По картам. По журналам. И... я хочу его понять. По-настоящему.
Сергей Игнатьевич снова долго смотрел на неё. Потом кивнул, как бы принимая неизбежное.
— Хорошо. Тогда действуем. Сначала нужно сменить ваш облик. Эти волосы, эта кожа... — Он махнул рукой. — Вы кричите о своём происхождении. Надо будет запачкать лицо, спрятать волосы под платком. Одежду я найду. Но главное — вы должны забыть, как ходит и говорит княжна. Сутультесь. Говорите тише, проще. Не смотрите людям прямо в глаза. Вы — провинциальная девушка, робкая, запуганная большим городом. Поняли?
Вера кивнула. Это была роль. Новая роль. Но на сей раз роль, которую она выбирала сама. Играть крестьянку или мещанку казалось ей сейчас проще, чем играть саму себя в роли невесты Шереметева.
— А Александр... — начала она.
— Об Александре вы забудете, — резко оборвал её Сергей. — Вы не должны видеть его. Не должны спрашивать о нём. Не должны даже думать о нём громко. Это первое и главное правило. Ваше присутствие в его жизни сейчас — яд. Я делаю это не для вас. Я делаю это для него. Поняли?
В его голосе звучала такая неоспоримая правда, такая братская забота, переходящая в жестокость, что Вера лишь кивнула, смирившись.
— Поняла.
— Хорошо. Теперь слушайте план...
Он заговорил быстро, отрывисто, выстраивая операцию, как полководец. Куда идти, что говорить, как себя вести. Вера слушала, впитывая каждое слово. Страх никуда не делся, но его вытесняло странное, почти лихорадочное возбуждение. Она была в самом центре бури. Она сделала выбор. И теперь, что бы ни случилось, она будет нести за него ответственность. Она больше не марионетка. Она — беглянка. Соучастница. И где-то там, в спящем ещё Петербурге, в доме на Болотной улице, человек, чьи идеи перевернули её мир, даже не подозревал, что из-за него в эту морозную предрассветную пору решалась судьба девушки, которую он видел всего один раз в жизни. И что его собственный брат сейчас готовился спрятать эту девушку, как прячут крамолу, — глубоко, надёжно, до лучших времён.
XII
Операция по превращению княжны Веры Оболенской в Матрену, провинциальную племянницу мелкого конторщика Сергея Игнатьевича, заняла меньше часа, но в восприятии Веры это был целый век, прожитый в иной, грубой реальности. Сергей, действуя с жестокой эффективностью, вытащил из какого-то сундука грубое, домотканое платье темно-коричневого цвета, бесформенную шерстяную кофту с вытянутыми локтями и большой, выцветший платок. Он велел ей снять телогрейку и брюки и надеть это. Ткань платья была колючей, неприятно пахла мышами и нафталином. Оно болталось на ней мешком, скрывая все линии тела.
— Волосы, — скомандовал Сергей. — Уберите все. Никаких узлов, никаких шпилек.
Вера, дрожащими руками, распустила свою сложную, всегда безупречную прическу. Темные волосы тяжелой волной упали на плечи. Сергей грубо собрал их в тугой, низкий пучок на затылке и накрыл платком, завязав концы под подбородком. Затем он достал из кармана горсть печной золы, смешанной с угольной пылью.
— Закройте глаза.
Она зажмурилась. Шершавые пальцы растерли холодную, едкую смесь по ее щекам, лбу, шее. Пыль щекотала в носу, хотелось чихнуть. Потом он взял ее руки и проделал то же самое, стерев с кожи последние следы белизны и ухоженности. Когда он закончил и позволил ей открыть глаза, Вера не узнала себя в крошечном, потрескавшемся осколке зеркала, которое он ей поднес. Из него смотрела чумазая, испуганная деревенская баба с большими, темными глазами, в которых застыл немой ужас. Ничего от княжны. Это был труп ее прежней внешности.
— Хорошо, — оценил Сергей. — Теперь обувь.
Обуви, подходящей для ее размеров, не нашлось. В итоге ей пришлось надеть грубые, мужские валенки на несколько размеров больше, намотав на ноги тряпье, чтобы не болтались. Ходить в них было неудобно и неуклюже.
— Запомните, — говорил Сергей, пока она, спотыкаясь, делала первые шаги по пыльному полу сарая. — Вы — Матрена. Из-под Вологды. Отец умер, мать больна, я, ваш дядя, взяли вас к себе в город, чтобы пристроить в служанки или в швеи. Вы плохо говорите по-городскому, робки, всего боитесь. Если кто спрашивает — опускаете глаза и мямлите. Главное — не привлекать внимания. Ваша речь... говорите «че», «шо», глотайте окончания. Понимаете?
Вера кивнула. Ей казалось, что она понимает. Но когда Сергей начал задавать ей вопросы, проверяя легенду, ее язык заплетался. «Чё как звать?» — «Ма... Матрена». — «Откедова?» — «Из-под Вологды... волости...» — «Чего в Питер припёрлась?» — «Дядя... дядя Серёжа взял...». Звучало это фальшиво и нелепо. Сергей хмурился.
— Слабо. Но сойдет для первого раза. На улице молчите. Вообще. Я буду говорить за вас.
Он потушил лампу. В сарае снова стало темно. Он приоткрыл дверь, высунулся, огляделся.
— Идем. Держитесь за мной, но не близко. Как будто боитесь отстать.
Они вышли в переулок. Светало. Небо было низким, свинцово-серым, снег под ногами — серым, утоптанным в грязную кашу. Появились первые люди: дворники, сгребающие снег; молочница с бидонами; мастеровой, спешащий куда-то с котомкой за плечами. Все они окидывали Веру беглыми, равнодушными взглядами. И это было чудом. Ее не узнавали. Не видели в ней княжну. Она была частью пейзажа — еще одной бедной, невзрачной фигурой в предрассветных сумерках.
Они шли долго. Петербург, увиденный с этого ракурса, был совсем иным городом. Не тот, что она знала по парадным выездам. Здесь улицы были уже, дома — ниже и грязнее, с облупившейся штукатуркой и кривыми ставнями. Повсюду висели вывески мелких лавок, мастерских, трактиров с кричащими названиями: «Расстегай», «Каторга», «У пьяного Елисея». Из открытых дверей доносились запахи дешевой еды, дегтя и пота. Под ногами хрустел не убранный навоз, валялись объедки и окурки. Вера шла, уткнувшись взглядом в валенки Сергея, и старалась не думать о том, по чему она ступает. Она дышала ртом, чтобы меньше чувствовать запахи, но они пропитывали все — ее платье, ее волосы под платком.
Сергей вел ее куда-то вглубь Александро-Невской части, в район, который на ее карте был просто скоплением мелких улиц с названиями вроде «Глазова», «Курляндская», «Старо-Невский». Наконец они свернули в узкий, темный проход между двумя высокими, мрачными доходными домами, попали в двор-колодец, где даже зимой висело на веревках белье, а по углам громоздились дрова и всякий хлам. В дальнем углу двора был еще один проход, ведущий в крошечный, запрятанный от посторонних глаз внутренний дворик, где ютились какие-то сарайчики и одноэтажный, покосившийся флигель.
Сергей подошел к одной из дверей, вынул ключ, отпер ее и втолкнул Веру внутрь.
Комнатка была крошечной, низкой, с одним замерзшим окном, затянутым мутной политурой. Воздух был спертый, холодный и пахнущий плесенью, керосином и старыми книгами. Мебели почти не было: узкая железная кровать с тощим тюфяком, стул, стол, заваленный бумагами и деталями каких-то механизмов, и полка с книгами. В углу стояла маленькая, черная «буржуйка», рядом — ящик с углем. На стене висела лампа с жестяным отражателем.
— Это моя комната, — коротко сказал Сергей. — Вы побудете здесь, пока я не найду вам другое место. Садитесь.
Вера опустилась на край кровати. Валенки с грохотом упали с ее ног. Она сидела, сгорбившись, все еще не веря, что это происходит наяву. Сергей разжег «буржуйку», щепками и углем. Через несколько минут в трубе загудело, и в комнате стало чуть теплее, хотя холод все еще стоял в углах.
— Я принесу вам еды и воды, — сказал Сергей. — Вы не выходите. Ни под каким предлогом. Не подходите к окну. Не шумите. Если кто постучит — не отзывайтесь. Я вернусь к вечеру.
Он ушел, запер дверь снаружи. Вера осталась одна. Тишина была оглушительной после уличного грохота. Лишь потрескивание угля в печке и далекий, приглушенный жизнью шум города. Она сидела неподвижно, оглядывая комнату. Это было жилище бедного, но занятого интеллектуальным трудом человека. На столе среди бумаг она увидела знакомые журналы — те же «Технический сборник» и «Вестник промышленности». Рядом — чертежи, но не двигателей, а каких-то сложных электрических схем. Сергей, видимо, тоже был технарем, но в другой области. Книги на полке были серьезные: по физике, химии, политэкономии, труды Маркса и Плеханова (это заставило ее вздрогнуть — такая литература была крамолой). Здесь, в этой конуре, кипела мысль. Не та, что в бальных залах, а другая — опасная, подпольная, жаждущая перемен.
Она подошла к столу. Среди бумаг лежала фотография. Пожелтевшая, в простой деревянной рамочке. На ней были два молодых человека. Один — он, Сергей, лет на десять моложе, но с тем же умным, насмешливым взглядом. А другой... ее сердце замерло. Александр. Он был таким, каким она его запомнила с террасы, только еще моложе, без морщин усталости вокруг глаз, но с тем же упрямым, сосредоточенным выражением. Они стояли плечом к плечу, и в их позе читалось не только родство, но и глубокая, братская солидарность. Это была фотография из времени, когда их идеи, наверное, еще не натыкались на стену равнодушия и презрения, когда будущее казалось открытым.
[justify][font="Times