Разочарование было горьким, но не окончательным. Он существовал. Он был где-то здесь, в этом городе. На Выборгской стороне, где была слесарная мастерская какого-то Ковальского? Или в другой, еще более дальней и незнакомой части города? Она развернула карту. Большой, подробный лист, испещренный тонкими линиями улиц, площадей, каналов. Ее мир ограничивался центром: Английская набережная, Невский, Литейный, Миллионная... А здесь, за Обводным каналом, начинались другие земли: Пески, Рождественская часть, Александро-Невская часть, Выборгская сторона. Названия были знакомы, но сами районы представлялись ей terra incognita, населенной странными, полумифическими существами — рабочими, мастеровыми, извозчиками, мелким чиновничеством. Где-то там, в этом сером, дымном лабиринте, возможно, в крошечной комнатке при мастерской или на дешевой съемной квартире, жил человек, который хотел изменить мир с помощью двигателя.
Она провела пальцем по карте от своего дома, отмеченного на набережной, в сторону Выборгской стороны. Расстояние на бумаге было невелико. В реальности — пропасть. Социальная, культурная, бытовая. Пересечь ее для девушки ее круга было немыслимо. Но она смотрела на эти линии, на названия улиц — Болотная, Сампсониевский проспект, Арсенальная набережная — и они переставали быть просто словами. Они становились дорогой. Пока только в ее воображении.
Спустившись в свою комнату с картой и одним журналом, Вера разложила карту на столе и придавила ее углы подсвечниками. При свете свечи Петербург предстал перед ней как единый организм. И она поняла, что знает лишь его парадное, нарядное лицо. А его рабочие руки, его заводские легкие, его инженерный мозг были скрыты от нее там, за линией канала, в этих бесчисленных переулках и проходных дворах.
Она взяла журнал и снова попыталась вчитаться. На сей раз она выбрала статью попроще — о перспективах электрического освещения на улицах. И постепенно, сквозь дебри специальных терминов, начала улавливать суть: борьба между газовыми фонарями и новыми, дуговыми электрическими лампами. Это была не просто техническая проблема. Это была битва эпох. И люди вроде Александра Ковальского были солдатами на передовой этой битвы.
Засыпая уже под утро, Вера держала в руке сложенный листок, на который она срисовала с карты небольшой фрагмент — район за Таврическим садом, близ Смольного института. Никакой логики в этом выборе не было, просто ей понравились названия улиц в той части города. Но этот клочок бумаги с непонятными линиями стал ее первой, тайной картой свободы. И во сне ей уже не снились шестеренки бала. Ей снилась огромная, шумящая мастерская, полная света от сварочных аппаратов, и чей-то голос, объясняющий ей устройство карбюратора. И этот голос звучал знакомо.
VI
Три дня, оставшиеся до возвращения Дмитрия Владимировича, растянулись для Веры в странную, двойственную эпоху. Внешне — это была жизнь в замедленной съемке, в густом, как кисель, потоке предписанных девичьих занятий под неусыпным оком матери. Но внутри нее самой разворачивалась тихая, лихорадочная работа духа, сопоставимая по напряжению с подготовкой к самой сложной придворной церемонии. Только церемония эта была посвящена не светскому ритуалу, а обретению тайного знания.
Утро начиналось неизменно. В девять часов Маша вносила в спальню серебряный поднос с кофейником, от которого валил густой, благоухающий пар, и тонкими, хрустящими круассанами. В половине десятого появлялась Софья Михайловна, уже одетая для утра в строгий костюм из твида, от которого пахло нафталином и властью. Она осматривала дочь, как полководец — вверенный ему участок фронта. «Цвет лица лучше. Глаза все еще уставшие. Сегодня после завтрака — прогулка в закрытом экипаже до Летнего сада и обратно. Свежий воздух, но без сквозняков. Затем — час за вышивкой, я просмотрю твои стежки. После обеда — чтение. Я подобрала для тебя новый роман госпожи Чарской, вполне приличный и назидательный».
Вера кивала, изображая покорное внимание. Прогулка в карете с запотевшими стеклами, за которыми мир мелькал, как немое кино, была пыткой. Она видела людей на тротуарах — живых, дышащих, спешащих по своим делам, и чувствовала себя заточницей в движущейся витрине. Вышивка — медитативное наказание, где каждый стежок был веригом, привязывающей ее к миру бездумного рукоделия. Роман Чарской о добродетельной институтке она откладывала в сторону на пятой странице. Ее ум, пробужденный и воспаленный, требовал иной пищи.
И эту пищу она добывала в часы, украденные у дневного распорядка. Как только мать, удовлетворившись её видимой занятостью, удалялась к своим хозяйственным или светским делам, Вера совершала ритуал превращения. Она запирала дверь на ключ (объяснив матери, что посторонние звуки мешают сосредоточиться на чтении), подходила к большому, тяжелому платяному шкафу из карельской березы и отодвигала его с тихим, скрипучим усилием. За шкафом, в небольшой нише, которую когда-то, еще в детстве, она с помощью Маши приспособила для хранения «секретов», теперь располагался ее штаб. Там, в старой коробке из-под шляп, обитой изнутри выцветшим шелком, лежали ее сокровища: пачка журналов, толстая адресная книга, сложенная вчетверо подробная карта Петербурга и несколько ученических тетрадей в клеенчатых переплетах.
Сердце её учащенно билось каждый раз, когда она извлекала эту коробку. Это был не просто страх быть обнаруженной. Это был священный трепет адепта, прикасающегося к тайным текстам. Она расстилала карту на широкой кровати, прижимая ее углы тяжелыми томами сочинений Карамзина, и погружалась в изучение.
Карта была произведением искусства топографа и кошмаром для непосвященного. Бесчисленные тонкие черные линии — улицы, переулки, проезды — сплетались в невообразимо сложное кружево. Синяя лента Невы разрезала город надвое, ее рукава и каналы, как жилки на листе, пронизывали кварталы. Но Вера смотрела не на знакомый центр с его правильными квадратами и широкими проспектами. Её взгляд, словно компасная стрелка, неумолимо тянулся на восток и северо-восток, за синюю линию Обводного канала. Там геометрия сбивалась, линии становились кривыми, хаотичными, как трещины на льду. Там были районы с говорящими, грубоватыми названиями: Пески, где почва была неустойчивой; Рождественские части, застроенные длинными, унылыми доходными домами-колодцами; Александро-Невская застава, упиравшаяся в кладбище и монастырь; и, наконец, Выборгская сторона — terra incognita, обозначенная на карте скоплением мелких, скученных квадратиков заводских корпусов и пунктирных линий железнодорожных веток.
Она водила пальцем по этим незнакомым улицам, шепча их названия, как заклинания: «Большой Сампсониевский проспект... Финский переулок... Батенинская улица... Пироговская набережная...» Звучало это иноязычно, чуждо. Она пыталась представить, как они выглядят. Не так, как Миллионная или Английская набережная, выстроенные в едином, имперском стиле. Нет, здесь, наверное, фасады были пестрыми, аляповатыми: двухэтажные домики вперемешку с высокими кирпичными коробками фабрик, деревянные заборы, бесконечные закопченные стены с безымянными воротами. Она представляла себе запахи этого района: не воска и духов, а угольной пыли, жженого масла, кислоты, дегтя и вечного, въевшегося в камни смрада отходов. Она представляла звуки: не струнные оркестры, а грохот молотов, скрежет металла, пронзительные гудки паровозов на товарной станции, гул тысяч рабочих шагов в утренней и вечерней толчее.
И где-то в этом хаотичном, дымном, бедном и энергичном мире жил он. Александр Ковальский. Возможно, снимал угол в комнатушке доходного дома, где тонкие стены пропускали все звуки соседской жизни. Возможно, ночевал прямо в мастерской, на верстаке, укрывшись техническим халатом. Мысль о его бытовых невзгодах вызывала в ней острое, почти физическое чувство жалости, смешанное с уважением. Ей, избалованной теплом, уютом и предсказуемостью, было трудно даже вообразить такой уровень неустроенности. Но именно в этой неустроенности, понимала она, и рождалась та самая яростная энергия, желание прорваться, построить, доказать. У него не было ничего, кроме ума и рук. И это было страшнее и могущественнее любых наследственных привилегий.
[justify]Она открывала адресную книгу. Это был толстенный том в кожаном переплете с позолотой, пахнущий дешевой бумагой и типографской краской. Алфавитные указатели, колонки мелкого шрифта. Она искала фамилию «Ковальский». Находила несколько. Купец 2-й гильдии Ковальский И.П., булочная и кондитерская на Гороховой, 15. Владелец мастерской дамских головных уборов Ковальский М.Ф., Большая Морская, 22. Слесарь Ковальский А. (без отчества), Выборгская сторона, Б. Сампсониевский пр., дом какой-то, квартира 7. Ничего про инженеров. Ничего про конструкторов. Это подтверждало ее догадку: он был человеком без официального статуса, самоучкой, «техником», как с презрением сказал бы ее отец. Тот слесарь с Выборгской — мог ли это быть он? Возможно. Адрес был. Конкретный дом, конкретная квартира. Эта информация обожгла ее. У нее в руках оказался физический координатный пункт его существования. Клочок бумаги с этими данными стал для нее священной реликвией. Она аккуратно переписала адрес в свою тетрадь, а затем, после секундного раздумья, вырвала листок, свернула его в крошечную трубочку и спрятала в пустой флакончик от духов, который всегда носила с собой в сумочке. Теперь он был всегда рядом.