"Фонарь"

выдумывать - зять ей за две бутылки и не то б сделал, но только выскочил он от той хитрой старушки, как пуля, долетел до магазина, а уж времени – вечер. К любовнице он уже не успевал. Да и зачем? Прямо возле магазина обе бутылки в себя влил, рукавом закусил, и пока с одним знакомым поговорил, с другим, ещё позднее стало. А домой ему идти короткая дорога – через кладбище. Впрочем, иными путями он никогда домой и не добирался.

И вот залетел он на кладбище, на центральную, значит, аллею. А дело осенью было, по теплу ещё. И вот прошёл он сколько-то той, как слышит, словно хнычет кто. Словом, плач.
Ну, понятно, что не смеху тут и быть, раз место такое, однако зять ход сбавил – у людей горе, так что ж ногами-то топотать?

А тут голос:
-Манька, тварь такая, убью! Убью тебя, шалава, и пусть тебя черти в котлах в куски изварят!

Тут зять встал. Что думать-то?
А голос опять:
-Всю душу ты мне вымотала, сука! Я тебя придушу!

Струхнул зять. Тут как бы совсем непонятно: то ли мужик какой собрался жизни бабу свою лишить, то ли голос уже в голове ему мерещится? И всё - нехорошо, потому что голоса в голове уже случались, а если тут преступление, то как уйти?

В Бога зять, понятно, не верил, да вот водки в нём было – на храбрость с любопытством предостаточно, словом, полез он по могилкам, а голос не унимается:
-Я ж тебя, дуру, любил, столько раз спасал, столько изо всякого дерьма вытаскивал! А ты, скотина, за старое!

И чем ближе был голос, тем больше зятю казалось, что идёт он словно из-под земли, тем более что вокруг так никого и не видать. Страшно зятю стало, остановился он, а голос как возопиёт:
-Господи! Прости ты меня, дурака грешного! Прости! Прости за грехи мои тяжкие, за помыслы грязные. Прости за пьянку поганую да за гульки, прости, что ближнему вредил да под себя всю жизнь грёб, прости! Только спаси меня, Господи!

Всё. Рухнул тут зять на колени и взмолился:
-Господи, спаси! У меня жена и ребятишки, не ради себя прошу – ради них! Пить брошу, совсем брошу, только спаси меня, дурака грешного! Верую в тебя, Господи, ещё как верую, вот те крест!

И перекрестился, и зарыдал что есть мочи от самого своего сердца, потому как голос всю его жизнь ему описал – пил, гулял, вредил ближнему, и была это святая правда.

Словом, прорыдался зять, устал. Думает, всё, конец пришёл. Лёг поудобней, веночек нащупал, под голову подопнул. В сон его потянуло. И слышит - опять голос:
-Мужик, а мужик? Ты где там? Иди ко мне, мужик!

-Здесь я, - а зять уж успокоился, - Ты сам ко мне иди, - говорит, - потому как сил у меня нет. Ангел ты или чёрт, мне едино. А сопротивляться я тебе не буду, пусть уж как есть.
И вздыхает.

-Мужик, да ты чего? Иди сюда, - говорит голос, - Живой я. Я просто козу свою искал, да в чью-то могилку свалился…Мужик, ну, хочешь, не иди. Позови кого-нибудь, а нет, так в милицию позвони, сделай милость, а? Я ногу, кажись, сломал…Мужик!

Закричал тут зять диким голосом, не помнил, как на ноги вскочил, как до домов добежал, как упал, как люди его обступили, что говорил им, да и говорил ли? Не помнил.
И вот с той самой поры зять мой больше не пьёт. В Бога уверовал, это факт, уже в каких только монастырях не побывал, и вот когда на церковь, что при кладбище, деньги собирали, он при первых рядах был, да…
А мужик тот и вправду козу свою искал, на кладбище забрёл да в могилу свалился – вырыли для кого-то. Даже в газете про ту историю писали, неужто не слышал?
*
-Может и слышал, - Иван поднялся, - А зять твой жив?

-А чего ему сделается? Жив, говорю же. Эх, Ванька. То была наша молодость, - дядя Валера улыбнулся, - а теперь вот – чьё-то детство охраняю. На том и живём.

А Иван словно очнулся – вскочил, засуетился, куртку схватил:
-Пора мне, дядь Валер! Побежал…

-Ванька! – крикнул ему вдогонку дядя Валера, - гляди, никак распогодит! Рябь-то, рябь-то по верхам пошла!

-Ага, - крикнул в ответ Иван откуда-то от ворот садика.

Хлопнула калитка, и киты заплескались в газонном океане, подставляя скользкие лбы налетающему юному ветерку.



Часть 4. "Поэма вещей"
Главная героиня эпизода - одноклассница Анна Агеева

От продуктовой лавки до детского садика – два метра, от садика до дома Касаткиных – два шага…

Обмылок кирпича, которым Иван вчера подпёр подъездную дверь, был на месте – казалось, старая двухэтажка раззевалась от скучной жизни своей, скосив рот на бок. Что ей похороны, свадьбы, рождения, когда вокруг всё так серо? Туда-сюда, декабрю скоро срок, а когда морозу, снегу быть – неизвестно.
-Лежишь, брат? – Иван приветливо кивнул кирпичу, - Ну, лежи, лежи. Дело твоё такое.

-А какое твоё здесь дело? – мог бы спросить кирпич, но промолчал, ведь сказки закончились ещё в детстве, куда Иван по милости безвременно ушедшей Риммы Васильевны Касаткиной – бывшей его классной руководительницы и учительницы русского языка и литературы вернулся ещё вчера.

Интересный механизм – память. Стоило Ивану шагнуть на ступени этой подъездной лестницы, как выскочили перед его глазами всякие глупости – не такие уж и детские, если разобраться: лица, встречи, разговоры, которые когда-то составляли всё его существование, потом – прошлое, и стоило рвать с этим прошлым - уезжать, покупать квартиру в другой части города, обрастать новыми знакомыми и друзьями, чтобы в один момент, увидев в газете объявление, купить квартиру по соседству с человеком, однажды перечеркнувшим всю его жизнь?
Жить рядом, иногда встречаться и не обмолвиться ни единым словечком, даже не кивнуть при встрече, а узнав, что это человек умер, бросить всё и заниматься его похоронами?
---
"-Иван, ты уже не маленький и вполне способен понять разницу между домом своих родителей и моим домом. В такие дома, как мой, не принято входить в такой одежде, которую носишь ты. Пусть она старенькая, но она должна быть чистой. За волосами, особенно такими густыми и длинными, как у тебя, надо ухаживать. Следует носить с собой расчёску, а также носовой платок. Странно, что родители не объяснили тебе таких простых вещей. И ладно обувь, но такие носки, как твои, просто неприличны, понимаешь?..Ну, что ты молчишь? Не обижайся. Запомни, на правду обижаться нельзя. Ты просто хорошенько подумай. Тебе следует дружить с ребятами своего круга – с детьми друзей своих родителей, и потом, на вашей улице проживает много ребят, верно? А Ольге неудобно тебе сказать то, что я тебе сейчас говорю, она воспитанная девочка…Иван, ты пойми, однажды ваша дружба, которая в прямом смысле слова дружбой не является, закончится, и тебе будет очень неприятно, будет больно, ведь ты же привыкнешь. А я этого не хочу. Я желаю тебе только добра…"
---
Иван старался не смотреть на стены, наверняка несколько раз за прошедшие годы крашенные – где-то под слоями краски были процарапаны гвоздём слова : "Касатка блинохватка", "Касатка дура", "Оля", "Оля дура", "Оля я тебя люблю", и т.п. Хм. Конечно, безо всяких там тире и запятых, и однажды Римма Васильевна на уроке предложила повторить правила – для тех, кто плохо усвоил предыдущий материал, в частности постановку запятых при обращениях, и вызвала к доске именно его, Ивана Скоморохова. Это было в пятом классе.

А вчера он старался не смотреть в гроб, старался не смотреть на Ольгу, хотя это было невозможно – после стольких лет было просто интересно, какой она стала? Говорили мало, урывками, больше по делу, а дел было много, и он действительно не ожидал, что из их класса больше никто на похороны Риммы Васильевны не придёт.

-Мама давно болела, - говорила Ольга тихо, опустив усталые глаза, в которых не было слёз, - но не жаловалась. И я не знала, что она давно перестала принимать лекарства.

Иван молчал. Меньше всего на свете он хотел что-либо знать о Римме Васильевне, но молчал и слушал. Старался вникать в слова и не поддаваться на музыку голоса. В конце концов, всё закончилось.

-Мне кажется, мама даже гордилась тобой, - сказала вдруг Ольга, - она читала тебя в газете, читала твои блоги, даже смотрела шортсы, я точно знаю, - и слабо улыбнулась.

Иван смутился. Во-первых, он не хотел бы, чтобы некоторые его ролики видели знавшие его люди и даже Римма Васильевна, а во-вторых, мнение Риммы Васильевны давно его не интересовало. И он буквально заставил себя произнести:
-Я рад.

И только.
День –