ты во постриг?! Это - честь? Не плюнул ли ты государю в душу?
ВОРОТЫНСКИЙ. Милость иной раз уничижает. Милость такая говорит: Забудь, воевода, что полжизни в седле. Что Казань брал, про другие дела ратные. Ныне ты ниже Пронского. Слушай его, ибо род его честнее. Нет, Дмитрий, есть грань, а за ней милость - потрава души. Такову черту преступить не могу. Отец так жил, мне завещал. Лучше в монастырь. Там чин един на всех - пред Богом. И не миловал меня государь. Не за что было. Не сотворил я ничего крамольного. Хотел он, чтобы место я знал свое, хотел принизить.
ХВОРОСТИНИН (с отчаянием). Да будь прокляты эти места и чины! С детства тошно!... Но ты, князь! Мог перетерпеть! Послужить! Потом - свое возвратить! Сломился?!
Воротынский смотрит на Хворостинина с жалостью и пониманием.
ВОРОТЫНСКИЙ. Сломился?.. Нет, Дмитрий. Ты хошь - терпи ради того, чтобы возвыситься. Я не могу терпеть ради минувшего, дабы не пасти ниже. Различны мы с тобой. Одни служат, дабы стати, другие - дабы собою остаться! А ежели тебя на колени – так уходят. Хоть в постриг.
Пауза. Цокот копыт.
ВОРОТЫНСКИЙ (мягче). Слышал, царь жалует тебя. «Очи свои» называет. Рад. Истинно - рад. Ты - воин от Бога… Но берегись, Дмитрий. Там, куда идешь, нет ни «мест», ни «родов». Только воля Единого - без суда и дознания… Ладно. Прости. Не мне учить.
ХВОРОСТИНИН. Понял, княже, за что он вас…
ВОРОТЫНСКИЙ (усмехнулся). Через край строптив?
Пауза.
ХВОРОСТИНИН. Что княгиня ваша Марфа Фёдоровна - в обители? Так приехать к вам и не успела?
ВОРОТЫНСКИЙ. Оставил в монастыре. Сам не ведал, куда еду, где ныне место мое, куда пошлют, что из вотчин воротят. Да и воротят ли? Осталась ждать. Так я весточку намедни ей отправил, чтобы в Ржев поспешала. И тут новая опала! Смех, да беда!… Ничто, она у меня крепка, разыщет… Княгиня Марфа… Возвращу её в мир, сам вернусь на коне, а не в телеге…
ХВОРОСТИНИН (с изумлением). Возвратишься? Из второй ссылки? После пострижения?
ВОРОТЫНСКИЙ (с усталой усмешкою). В Руси нынешней, Дмитрий, всяк возможно. Утром - в милости, днем - в опале. Назавтра… Кто знает? Может, еще надобен буду. Как семя, в земле. Оно не умирает, ждет. Вот и я подожду. (Пауза) Последнее спросить тебя хочу: Ты Полоцк брал числом малым. В Ливонской отличия имеешь. Ныне воевода истинный! Полки тебе доверяют. Честь и хвала. Учишься воевать. Талант у тебя…
ХВОРОСТИНИН (скромно). Да, ладно… Спасибо, вестимо. Служба такова.
ВОРОТЫНСКИЙ. Пред очи государевы предстал, приблизил тебя царь, балует…
ХВОРОСТИНИН (скромно). Да, ладно…
ВОРОТЫНСКИЙ. А таковы поручения дает. Не всякому доверит злыдня и татя в заточение препроводить. Тебе доверил. Это как?
ХВОРОСТИНИН (вскипая). За кого ты меня, государь, почитаешь?! Что же - тюремщик я какой? Мое дело в седле, место мое на сечи…
ВОРОТЫНСКИЙ. Погоди. Ответь, только не гневайся: ежели главу чью на плаху положат, да повелят тебе отсечь её - сделаешь? Не ослушаешься, сможешь?
Пауза.
ХВОРОСТИНИН. Царь-батюшка повелит?
ВОРОТЫНСКИЙ. Батюшка-батюшка, он самый.
ХВОРОСТИНИН. Как же можно приказ не исполнить? Царь и есть Русь святая!
ВОРОТЫНСКИЙ. Не ответил ты.
ХВОРОСТИНИН (тихо). Не знаю я!... (Срываясь, кричит.) Что мучишь?! Не знаю! (Вознице.) Уснул там?! Пошёл живее! Нечего тянуть!... Прощай, князь, может еще увидимся. Пойду в седло.
Спрыгивает с телеги, уходит. Цокот копыт громче.
ЗА КУЛИСАМИ КРИКИ. Стой! Стой!
Снова появляется Хворостинин, ведет за собой Марфу.
ХВОРОСТИНИН (с почтением). Жена ваша, княже, Марфа Федоровна. Навстречу ехала. Насилу остановили. К вам мчалась.
Марфа подходит к Воротынскому, прижимает руками его голову к своей груди.
МАРФА. Что? Опять в обитель? На Белоозеро?
ВОРОТЫНСКИЙ. В обитель, матушка. На постриг. Так я решил.
МАРФА (смеется, с нежностью). Неугомонный…
Картина девятая
1564 год, лето. Москва, царские палаты.
Иван Грозный нервно ходит. Дьяк Щелкалов с пером замер у стола. Сумерки. Горит свеча.
ГРОЗНЫЙ (в ярости). Курбский! Пёс смердящий! Крест целовал - и предал! Душу свою погубил! Жену на сносях бросил, сына-младенца - и к ляхам! К Сигизмунду! Наши же города врагу отдать хочет! Мало ему чести было? Мало вотчин? Мало того, что я его, худородного, в бояре пустил?!
ЩЕЛКАЛОВ (робко). Государь, тут ещё… грамота от него. Из Вольмара. С гонцом прислана. Васька Шибанов доставил…
ГРОЗНЫЙ (останавливается). От него?! Предатель - писать мне смеет?!.. Что же ты, собака, содеяв такое злодейство, пишешь и жалуешься? (дьяку) Читай! Вслух читай всю его ересь!
В глубине сцены, в свете одинокого фонаря, является Курбский. Читает негромко, с обличающей страстью.
КУРБСКИЙ. «Царю, Богом прославленному, а ныне - за грехи наши - ставшему супротивным… Совесть у тебя, царь, прокажённая. Такой и у безбожных народов не сыщешь…»
ГРОЗНЫЙ (Дьяку). Слышишь?! «Совесть прокажённую» мне приписывает! Я, царь, помазанник Божий - такое слышу от своего холопа!
КУРБСКИЙ. «Зачем, царь, воевод, дарованных тебе Богом для борьбы с врагами, казням предал, и святую кровь их победоносную в церквах Божьих пролил, и кровью мученическую обагрил церковные пороги, и на доброхотов твоих, душу свою за тебя положивших, неслыханные от начала миру муки, и смерти, и притеснения измыслил, оболгав православных в изменах, и чародействе, и в ином непотребстве? Свет во тьму обратил, сладкое назвал горьким, горькое сладким? В чём провинились перед тобой заступники христианские? Не они ли гордые царства сокрушили и тебе в подчинение привели?...»
ГРОЗНЫЙ. Меня же и обвиняет?! Бежавший к врагу - у меня правды ищет?!
КУРБСКИЙ. «Всего лишён я, из земли Русской тобою без вины изгнан. Воздал ты мне злом за добро, за любовь мою - непримиримой ненавистью. Кровь моя, как вода пролитая за тебя, - вопиет на тебя перед Богом…»
ГРОЗНЫЙ (дьяку). Слышишь?! Кровь его вопиет! А моя кровь? Мои слёзы?! Кто их сочтёт?! Пиши ответ!... «Бог наш Троица, прежде всех веков сущий… Им же цари царствуют и сильные пишут правду…»
ЩЕЛКАЛОВ (записывает, бормочет). «Им же цари царствуют…»
ГРОЗНЫЙ. «Бывшему прежде боярину и воеводе, ныне - отступнику от честного креста Господня… и губителю христианскому… и примкнувшему к врагам креста Христова… князю Андрею Курбскому, изменнически захотевшему ярославским князем стать… да будет ведомо!..»
Пауза. Грозный сжимает посох.
ГРОЗНЫЙ. Навет сие есть! Никакой опалы не было, лишь почести, богатства да награды! Да малые наказания. С кем ни бывает? Обидчив, ровно баба. Сам измену творит! Из-за одного малого гневного слова такое содеял. Зачем ты, князь, если мнишь себя благочестивым, - душу свою единородную презрел? Что дашь взамен за неё в день Страшного суда? Ежели и весь мир приобретёшь - смерть всё равно тебя похитит. Зачем душой своей пренебрег, возлюбив тьму паче света?..
КУРБСКИЙ (тихо). «Не думай, царь, не помышляй в заблуждении своём, будто мы уже погибли и убиты тобою без вины. Казнённые тобою - у престола Господня стоят, вопиют об отмщении. Ждут…»
ГРОЗНЫЙ (перебивает). «Почему ты, окаянный, как пёс, лаешь? Кого из тех, кого ты называешь сильными, - мы убили? Или не ведаешь, что Русская земля держится Божиим милосердием и Пречистой Богородицы милостью, и всеми святыми молитвами,… и нами, государями своими, - а не вами, изменниками!»
ЩЕЛКАЛОВ (бормочет, эхом). …не вами, изменниками.
КУРБСКИЙ. «Душу свою за тебя полагали. Имел я тебя, царя, как отца себе…»
ГРОЗНЫЙ (вдруг тихо, с горечью). А мою любовь за что презрел?
КУРБСКИЙ. «Больше не увидишь лица моего до дня Страшного суда…»
ГРОЗНЫЙ (вскипая). А раба своего, Ваську Шибанова, - не стыдно тебе?! Он сейчас предо мной стоит, смертной казни не убоялся, тебя, пса, величает! А ты - душу свою за славу временную продал! Вот у кого благочестию учись. А ты – пес, да пса хуже!
КУРБСКИЙ. «Писал сие, слезами омочив. Во гроб с собою велю положить…»
ГРОЗНЫЙ. «Свои богомерзкие грамоты – да во гроб?! Это уж последнее от христианства отпадение! Господь повелевает не противиться злу. Ты до смерти враждовать не перестаёшь!»
КУРБСКИЙ (тихо). Не надейся меня более видеть молящимся за тебя. Не будет меня у тебя.
ГРОЗНЫЙ (почти кричит). Аз, смиренный, своё царство соблюдаю! Нет власти иной, как не от Бога! И ныне тебе, изменнику, возвещаю: что написал ты - то написал! Бог - судья между мною и тобою!
Курбский молчит. Грозный стоит, тяжело дыша. Дьяк замер с пером.
ГРОЗНЫЙ (тихо, глядя в пустоту). Что ж ты наделал, Андрей… Я тебя, как брата…
КУРБСКИЙ (издеваясь) Твой брат «пес смердящий»?!... Сам признался! Значит, так тому и быть.
Курбский исчезает.
ГРОЗНЫЙ (кричит вдогонку). Давись своей желчью!
Пауза.
ГРОЗНЫЙ (дьяку). Поди. Оставь меня.
Щелкалов кланяется, уходит, Грозный остаётся один.
ГРОЗНЫЙ (тихо). Ну, покажу я вам, бояре!.. Разговор теперича пойдёт иной…
Свеча догорает.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Картина десятая
3 января 1565 г. Москва, людная площадь. Мороз. Толпа зевак. Гул, топот, шум. Люди от холода притоптывают.
ГОЛОСА ИЗ ТОЛПЫ:
- Царь-то уехал! Из Кремля - и след простыл!
- Куда уехал?
- В Александрову слободу! С царицей, с детьми, со всем двором!
- Да не со всем. Только близких взял.
- Бросил Москву?!
- Бросил.
- Говорят, отрёкся от престола.
- Как отрёкся?! Царь - отрёкся?!
- Сбежал!
- Не сбежал, а уехал! Думай, что говоришь?
- А ты слушай, сейчас читать будут. Вон дьяк с грамотами...
- Да не просто дьяк. Андрей Шелкалов – приближенный государев. Таки вот дела.
Андрей Шелкалов с царскими грамотами выходит на авансцену. Толпа стихает.
ШЕЛКАЛОВ (читает). «От царя и великого князя Ивана Васильевича всея Русии всем боярам, и окольничим, и дворецким, и казначеям, и конюшим, и детям боярским, и дворянам, и приказным людям! Измены боярские, и воеводские, и всяких приказных людей нам, государю, и убытки государству нашему дошли. И мы, великий государь, для того положили свою опалу на вас, бояр наших, и на воевод, и на приказных людей. И мы, государь, от великой жалости сердца, не желая боле их изменных дел терпеть, оставили своё государство и поехали поселиться, где Бог наставит…»
В ТОЛПЕ РОПОТ, ИСПУГ:
- Уехал!
- Оставил государство!
- Оставил нас!
ШЕЛКАЛОВ. …А на епископов, и на архимандритов, и на игуменов, и на весь освященный собор, и на бояр своих, и на дворецкого, и на конюшего, и на окольничих, и на казначеев, и на дьяков, и на детей боярских, и на всех приказных людей – отныне опалу свою положили!»
В толпе ропот.
ШЕЛКАЛОВ. «…А что ныне, по отъезде нашем, скажут вам бить челом о их винах, - а вы б о том не мыслили, что нам их жаловать. Не отмалчивайтесь, потому что они всех вас изменили…» (Отрывается от грамоты, в сторону.) Псы! (Продолжает читать.) «…Не токмо нам, государю. Всему государству нашему и Богу изменили! Жаловать их боле не хотим!»
Шелкалов замолкает. Толпа гудит.
ГОЛОСА ИЗ ТОЛПЫ:
- Опалу положил! На кого? Бояре
