пасти ниже. Различны мы с тобой. Одни служат, дабы стати, другие - дабы собою остаться! А ежели тебя на колени – так уходят. Хоть в постриг.
Пауза. Цокот копыт.
Воротынский (мягче): - Слышал, царь жалует тебя. «Очи свои» называет. Рад. Истинно - рад. Ты - воин от Бога… Но берегись, Дмитрий. Там, куда идешь, нет ни «мест», ни «родов». Только воля Единого - без суда и дознания… Ладно. Прости. Не мне учить.
Хворостинин: - Понял, княже, за что он вас…
Воротынский (усмехнулся): - Через край строптив?
Пауза.
Хворостинин: - Что княгиня ваша Марфа Фёдоровна - в обители? Так приехать к вам и не успела?
Воротынский: - Оставил в монастыре. Сам не ведал, куда еду, где ныне место мое, куда пошлют, что из вотчин воротят. Да и воротят ли? Осталась ждать. Так я весточку намедни ей отправил, чтобы в Ржев поспешала. И тут новая опала! Смех, да беда!… Ничто, она у меня крепка, разыщет… Княгиня Марфа… Возвращу её в мир, сам вернусь на коне, а не в телеге…
Хворостинин (с изумлением): - Возвратишься? Из второй ссылки? После пострижения?
Воротынский (с усталой усмешкою): - В Руси нынешней, Дмитрий, всяк возможно. Утром - в милости, днем - в опале. Назавтра… Кто знает? Может, еще надобен буду. Как семя, в земле. Оно не умирает, ждет. Вот и я подожду. (Пауза) Последнее спросить тебя хочу: Ты Полоцк брал числом малым. В Ливонской отличия имеешь. Ныне воевода истинный! Полки тебе доверяют. Честь и хвала. Учишься воевать. Талант у тебя…
Хворостинин (скромно): - Да, ладно… Спасибо, вестимо. Служба такова.
Воротынский: - Пред очи государевы предстал, приблизил тебя царь, балует…
Хворостинин (скромно): - Да, ладно…
Воротынский: - А таковы поручения дает. Не всякому доверит злыдня и татя в заточение препроводить. Тебе доверил. Это как?
Хворостинин (вскипая): - За кого ты меня, государь, почитаешь?! Что же - тюремщик я какой? Мое дело в седле, место мое на сечи…
Воротынский: - Погоди. Ответь, только не гневайся: ежели главу чью на плаху положат, да повелят тебе отсечь её - сделаешь? Не ослушаешься, сможешь?
Пауза.
Хворостинин: - Царь-батюшка повелит?
Воротынский: - Батюшка-батюшка, он самый.
Хворостинин: - Как же можно приказ не исполнить? Царь и есть Русь святая!
Воротынский: - Не ответил ты.
Хворостинин (тихо): - Не знаю я!... (Срываясь, кричит.) Что мучишь?! Не знаю! (Вознице.) Уснул там?! Пошёл живее! Нечего тянуть!... Прощай, князь, может еще увидимся. Пойду в седло.
Спрыгивает с телеги, уходит. Цокот копыт громче.
За кулисами крики: - Стой! Стой!
Снова появляется Хворостинин, ведет за собой Марфу.
Хворостинин (с почтением): - Жена ваша, княже, Марфа Федоровна. Навстречу ехала. Насилу остановили. К вам мчалась.
Марфа подходит к Воротынскому, прижимает руками его голову к своей груди.
Марфа: - Что? Опять в обитель? На Белоозеро?
Воротынский: - В обитель, матушка. На постриг. Так я решил.
Марфа (смеется, с нежностью): - Неугомонный…
Картина девятая
1564 год, лето. Москва, царские палаты.
Иван Грозный нервно ходит. Дьяк Щелкалов с пером замер у стола. Сумерки. Горит свеча.
Грозный (в ярости): - Курбский! Пёс смердящий! Крест целовал - и предал! Душу свою погубил! Жену на сносях бросил, сына-младенца - и к ляхам! К Сигизмунду! Наши же города врагу отдать хочет! Мало ему чести было? Мало вотчин? Мало того, что я его, худородного, в бояре пустил?!
Щелкалов (робко): - Государь, тут ещё… грамота от него. Из Вольмара. С гонцом прислана. Васька Шибанов доставил…
Грозный (останавливается): - От него?! Предатель - писать мне смеет?!.. Что же ты, собака, совершив такое злодейство, пишешь и жалуешься? (дьяку) Читай! Вслух читай всю его ересь!
В глубине сцены, в свете одинокого фонаря, является Курбский. Читает негромко, с обличающей страстью.
Курбский: - «Царю, Богом прославленному, а ныне - за грехи наши - ставшему супротивным… Совесть у тебя, царь, прокажённая. Такой и у безбожных народов не сыщешь…»
Грозный (Дьяку): - Слышишь?! «Совесть прокажённую» мне приписывает! Я, царь, помазанник Божий - такое слышу от своего холопа!
Курбский: - «Зачем, царь, воевод, дарованных тебе Богом для борьбы с врагами, казням предал, и святую кровь их победоносную в церквах Божьих пролил, и кровью мученическую обагрил церковные пороги, и на доброхотов твоих, душу свою за тебя положивших, неслыханные от начала миру муки, и смерти, и притеснения измыслил, оболгав православных в изменах и чародействе и в ином непотребстве? Свет во тьму обратил, сладкое назвал горьким, горькое сладким? В чём провинились перед тобой заступники христианские? Не они ли гордые царства сокрушили и тебе в подчинение привели?...»
Грозный (вскипая): - Меня же и обвиняет?! Бежавший к врагу - у меня правды ищет?!
Курбский: - «Всего лишён я, из земли Русской тобою без вины изгнан. Воздал ты мне злом за добро, за любовь мою - непримиримой ненавистью. Кровь моя, как вода пролитая за тебя, - вопиет на тебя перед Богом…»
Грозный (дьяку): - Слышишь?! Кровь его вопиет! А моя кровь? Мои слёзы?! Кто их сочтёт?! Пиши ответ ему!... «Бог наш Троица, прежде всех веков сущий… Им же цари царствуют и сильные пишут правду…»
Щелкалов (записывает, бормочет): - «Им же цари царствуют…»
Грозный: - «Бывшему прежде боярину и воеводе, ныне - отступнику от честного креста Господня… и губителю христианскому… и примкнувшему к врагам креста Христова… князю Андрею Курбскому, изменнически захотевшему ярославским князем стать… да будет ведомо!..»
Пауза. Грозный сжимает посох.
Грозный: - Навет сие есть! Никакой опалы не было, лишь почести, богатства да награды! Да малые наказания. С кем ни бывает? Обидчив, ровно баба. Сам измену творит! Из-за одного малого гневного слова такое содеял. Зачем ты, князь, если мнишь себя благочестивым, - душу свою единородную презрел? Что дашь взамен за неё в день Страшного суда? Ежели и весь мир приобретёшь - смерть всё равно тебя похитит. Зачем душой своей пренебрег, возлюбив тьму паче света?..
Курбский (тихо): - «Не думай, царь, не помышляй в заблуждении своём, будто мы уже погибли и убиты тобою без вины. Казнённые тобой - у престола Господня стоят, вопиют об отмщении. Ждут…»
Грозный (перебивает): - «Почему ты, окаянный, как пёс, лаешь? Кого из тех, кого ты называешь сильными, - мы убили? Или не ведаешь, что Русская земля держится Божиим милосердием и Пречистой Богородицы милостью, и всеми святыми молитвами,… и нами, государями своими, - а не вами, изменниками!»
Щелкалов (бормочет, эхом): - …не вами, изменниками.
Курбский: - «Душу свою за тебя полагали. Имел я тебя, царя, как отца себе…»
Грозный (вдруг тихо, с горечью): - А мою любовь за что презрел?
Курбский: - «Больше не увидишь лица моего до дня Страшного суда…»
Грозный (вскипая): - А раба своего, Ваську Шибанова, - не стыдно тебе?! Он сейчас предо мной стоит, смертной казни не убоялся, тебя, пса, величает! А ты - душу свою за славу временную продал! Вот у кого благочестию учись. А ты – пес, да пса хуже!
Курбский: - «Писал сие, слезами омочив. Во гроб с собою велю положить…»
Грозный: - «Свои богомерзкие грамоты – да во гроб?! Это уж последнее от христианства отпадение! Господь повелевает не противиться злу. Ты до смерти враждовать не перестаёшь!»
Курбский (тихо): - Не надейся меня более молящимся за тебя. Не будет меня у тебя.
Грозный (почти кричит): - Аз, смиренный, своё царство соблюдаю! Нет власти иной, как не от Бога! И ныне тебе, изменнику, возвещаю: что написал ты - то написал! Бог - судья между мною и тобою!
Курбский молчит. Грозный стоит, тяжело дыша. Дьяк замер с пером.
Грозный (тихо, глядя в пустоту): - Что ж ты наделал, Андрей… Я тебя, как брата…
Курбский (издеваясь): - Твой брат «пес смердящий»?!... Сам признался! Значит, так тому и быть.
Курбский исчезает.
Грозный (кричит вдогонку): - Давись своей желчью!
Пауза.
Грозный (дьяку): - Поди. Оставь меня.
Щелкалов кланяется, уходит, Грозный остаётся один.
Грозный (тихо): - Ну, покажу я вам, бояре!.. Разговор теперича пойдёт иной…
Свеча догорает.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Картина десятая
3 января 1565 г. Москва, людная площадь. Мороз. Толпа зевак. Гул, топот, шум. Люди от холода притоптывают.
Голоса из толпы:
- Царь-то уехал! Из Кремля - и след простыл!
- Куда уехал?
- В Александрову слободу! С царицей, с детьми, со всем двором!
- Да не со всем. Только близких взял.
- Бросил Москву?!
- Бросил.
- Говорят, отрёкся от престола.
- Как отрёкся?! Царь - отрёкся?!
- Сбежал!
- Не сбежал, а уехал! Думай, что говоришь?
- А ты слушай, сейчас читать будут. Вон дьяк с грамотами...
- Да не просто дьяк. Андрей Шелкалов – приближенный государев. Таки вот дела.
Андрей Шелкаловс царскими грамотами выходит на авансцену. Толпа стихает.
Шелкалов (читает): - «От царя и великого князя Ивана Васильевича всея Русии всем боярам, и окольничим, и дворецким, и казначеям, и конюшим, и детям боярским, и дворянам, и приказным людям! Измены боярские и воеводские и всяких приказных людей нам, государю, и убытки государству нашему дошли. И мы, великий государь, для того положили свою опалу на вас, бояр наших, и на воевод, и на приказных людей. И мы, государь, от великой жалости сердца, не желая боле их изменных дел терпеть, оставили своё государство и поехали поселиться, где Бог наставит…»
В толпе ропот, испуг:
- Уехал!
- Оставил государство!
- Оставил нас!
Шелкалов: - «…А на епископов, и на архимандритов, и на игуменов, и на весь освященный собор, и на бояр своих, и на дворецкого, и на конюшего, и на окольничих, и на казначеев, и на дьяков, и на детей боярских, и на всех приказных людей – отныне опалу свою положили!»
В толпе ропот.
Шелкалов: - «…А что ныне, по отъезде нашем, скажут вам бить челом о их винах, - а вы б о том не мыслили, что нам их жаловать. Не отмалчивайтесь, потому что они всех вас изменили…» (Отрывается от грамоты, в сторону.) Псы! (Продолжает читать.) «…Не токмо нам, государю. Всему государству нашему, и Богу изменили! Жаловать их боле не хотим!»
Шелкалов замолкает. Толпа гудит.
Голоса из толпы:
- Опалу положил! На кого? Бояре виноваты?
- А то кто же! Довольно им, князьям да дворянам разным на шее сидеть! Кровь нашу пить!
- Да как же так? Без царя-то? Сироты мы теперь…
Щелкалов разворачивает вторую грамоту. Без страсти, сухо.
Щелкалов: - «От царя и великого князя Ивана Васильевича всея Руси - посадским людям, и гостям, и всем тяглым людям града Москвы! Вам: чтобы себе никоторого сомнения не держали, - гневу на вас и опалы нет! Жаловать вас хотим, и вы в том не сумлевайтесь. А которые бояре, и дворяне, и приказные люди нам, государю, изменные дела делали и были непослушны - на них и взыщется. Вам до того дела нет. Как жили, так и живите себе по-прежнему».
Пауза.
Голоса из толпы:
- Слыхали?! Царь жалует нас! На простом люде опалы нету!
- А на кого есть?
- На бояр. Сказано же! Глух что ли?
- Стало быть: царь на бояр осерчал, а народ жалует. Значит, бояре - изменники, а мы - люди добрые.
- Чего стоим?! Надобно в Александрову слободу ехать! Царю-батюшке в ножки кланяться! Просить, чтоб воротился! Чтоб на трон сел, державу спасал от врагов да от бояр спесивых!
- Ишь, прыткий какой… А может, оно и к лучшему? Без царя-то?
- Дурак ты! Без царя
