– ордынец и поляк через месяц в Москве будет! Молчи, вражина!
Толпа шумит.
- Слыхали? Говорят, теперь опричные будут у самого царя в подчинении. А кто в опричнину не попадёт - те земские. У них земли отберут, у предателей…
- У кого отберут? У бояр?
- У кого ж ещё. Кто изменник - тот и гол. Добро в казну.
Гул сильнее.
- Бежать надобно из Москвы. Срочно!
Люди смеются.
Из толпы:
- Чего из Москвы?! Ты совсем драпай.
- Только далеко не уйдешь. Обложили со всех сторон. Турки, литовцы, поляки – мало ли друзей заклятых. Встретят тебя, обнимут до хруста по самые чресла, не отцепишься!
Люди смеются. Старик в рваном зипуне (до сих пор молчал) поднимает голову в небо, потом смотрит в зал. Говорит негромко, все затихают.
Старик: - Ох, люд московский… Не к добру это. Не к добру.
Из толпы:
- Чего ты, дед? Царь бояр карать будет - нам-то что?
- Так дед незрячий. Не видит, да не смыслит, значит.
Старик (размеренно): - Глупые. Царь не просто уехал. Царь раздор посеял. Своих - на своих. Брат на брата пойдёт. Земля русская кровью умоется. Поруха идёт, миряне. Великая поруха…
Толпа замерла. Тишина.
Картина одиннадцатая
Келья. Воротынский сидит за столом, пишет на свитке. Подходит Марфа. Обнимает его сзади за плечи, заглядывает через плечо, читает.
Марфа: - «В лето 7050-е… с отрядом из Одоева гнал крымцев. Догнал и разбил на реке Быстрая»
«В лето 7047-е - воевода второй в Одоеве».
«В лето 7050-е - воевода первый в Белёве».
«В лето 7052-е - воевода второй большого полку на берегу».
«Наместник в Калуге. Осенью - местнический спор. Сослан на воеводство в дальний Васильсурск…»
«Казанские походы: в лето 7055-е - воевода полка правой руки. В лето 7057-е - воевода левой руки в Ярославле. Второй зимний государев поход на Казань».
«В лето 7060-е - воевода второй большого полку. Казань взята! Враг разбит. Возвращался во главе войска с почестями «полем».
Целует его в затылок. Отстраняется, любуется мужем.
Марфа: - Зачем сие пишешь?
Воротынский: - Хочу летопись о себе оставить. Мне срамиться нечем, люди ведать должны. Алёша ведать должен, коего он роду. Отобрали всё, дворянства лишили. А как сложится у него?..
Марфа: - Иванушка… Как он там? Вырос, небось?.. Письмо бы ему… Скучаю…
Воротынский: - Растёт. У тётки. Велел беречь. Писал ей намедни.
Пауза.
Марфа: - И то ладно. Здесь ему не место. Холодно, сыро.
Воротынский: - И не гоже малому в неволи расти. Пущай не скоро про сие прознает…
Марфа: - А может, и не прознает вовсе.
Воротынский: - Может и нет. Как судьба сложится…
Марфа отходит, замирает.
Марфа: - «Враг разбит. Вернулся полем…» (в гневе рукой показывает на келью) А ныне – монастырская келья заслуги твои! За Казань! За «берег» весь южный!
Воротынский: - Не в Казани дело, Маша.
Марфа: - А в чём? За что тогда все это?
Воротынский: - За то, что князь я. Русь ныне такая - князей своих в клетках держит. Лебедь бела, да клюв остёр…
Марфа приглядывается, подходит, кладёт руку ему на лоб.
Марфа: - Да ты болен, никак? Лихорадка?
Воротынский: - Нормально. Ничего.
Марфа: - Знаю твоё «ничего». На-ка, отвар принесла. С травами целебными. Выпей.
Даёт отвар. Он пьёт.
Воротынский: - Монахи сказывали - в Москве ныне паника: Царь грамоты послал - одну в Думу, другую народу. Простой люд потребовал от бояр да духовенства молить царя вернуться. Делегация с архиепископом Пименом и боярами в Александрову слободу ездила. Государь согласился воротиться, да на своём стоит: право казнить изменников без суда и следствия, опричнину ввести, казну на неё дать. Народ ликует… А царь хитёр. Грамотами сими повод для репрессий узаконил. Общество расколол, бояр козлами отпущения сделал. Себя «народным царём» выставил. Хитёр!.. Ежели помыслить - мы с тобой, Марфа, тут как в Раю у Христа за пазухой. А там - головы летят.
Марфа (горячо): - В раю? Да как он смел?! После всего! Да чтоб он…
Воротынский (тихо): - Молчи… Не его… Не царя кляни… Как он мал был - бояре государство растаскивали, а он глядел. Матушка его правила - глядел. Потом жену первую его отравили - опять молчал, да глядел. Самого недугом огненным на тот свет чуть не отправили. А он что мог? Ныне вот голову подымает. Русь по лоскутам собирает. А вкруг - враги. Ведаешь, сколько их? Победить нас в честном бою кишка тонка - изнутри рвать на куски пытаются. А ты говоришь - царь…
Пьёт отвар. Пауза.
Марфа: - Тогда кто? Кого винить?!
Воротынский: - Кого?...
Марфа (бормочет): - Отечество?… Словно проклятые мы…
Воротынский: - Отечество не тронь. Отечество наше, Машенька, яко дикое поле. Случается в нём и буря, и град, и мороз нежданный. Можно ль на поле обижаться, что оно тебя морозом побило? В нём ты живёшь, от него кормишься. Оно - твоё. Нельзя на Отечество обижаться. Можно токмо служить ему, даже ежели оно тебя ломает. Иначе - кто мы есьм?..
Пьёт отвар. Пауза.
Воротынский: - А еще монахи сказывали - бегут бояре. К ливонцам, иные даже в Царьград. Курлятев-Оболенский, что в Избранной раде сидел, у границы литовской был пойман, в монастырь на Ладогу упрятан. Хворостинин туда его провожал… Помнишь Хворостинина? Тот самый, что меня сюда вёз. Царский человек ныне... А князь Курбский?! Царь ему сто тысяч войска доверил. Он всё бросил - жену на сносях, чадо малое - и к ворогам сгинул. Супротив нас ныне воюет, на отечество грамоты хульные пишет…
Марфа: - Жену на сносях, чадо малое!.. Как же так можно?.. Бегут бояре… (Всматривается в мужа. Шепотом.) А ты зачем об этом?.. Неужто…
Воротынский: - Сбежать?! Как ты могла обо мне так помыслить? Предать страну, род свой древний, дитя своё, тебя? Фамилию на вечный позор обрести? Бежать! И в мыслях не было! Никогда!
Марфа подходит, обнимает его плечо, снова заглядывает в свиток.
Марфа: - Мыслю я, рано ты свою «историю временных лет» писать начал. Рано итог подводить. Сердце чует - главная сеча твоя впереди…
Картина двенадцатая
Весна-лето 1565 года. Козельск. На авансцене стоят Грозный, Хворостинин (в черной одежде опричника), Малюта Скуратов и дьяк Щелкалов. Все смотрят в зал. Слышится топот ног, плач детей, окрики конвоя.
Грозный (смотрит в зал, спокойно): - Сколько уж минуло?
Хворостинин (глухо): - Тыщ… Да что считать-то?
Грозный: - Верно. Не числом, грехами мерить надобно.
Хворостинин ( бормочет): - Идут и идут… Весь Козельск, поди…
Грозный (кивая): - Изменники, крестопреступники! Сколько время бояре Русь в ярме держали… Выходят, вороги, на суд Божий!
Хворостинин тоскливо смотрит на царя. Грозный кладёт ему руку на плечо.
Грозный: - Что, Дмитрий, не по нраву? Али мнил, Русь новую без крови строить можно?
Хворостинин (бормочет): - Долг таков, государь… Понимаю… Служба…
Малюта с удовольствием смотрит в зал.
Малюта (усмехаясь, легко): - Служба, она разна бывает. На сече мечом рубить, тут - метлой мести. А всё едино - государю служим.
Грозный (не слушая Малюту, глядя в зал, задумчиво): - Ведаешь, что мне, глядя на это, на ум идёт? Помнишь, Дмитрий, как ты у пролома стоял, Полоцк брал? Десять тыщ душ освободил.
Пауза. Царь смотрит в зал.
Грозный: - Ныне тоже тыщи душ. Токмо эти не от ворога идут, а от себя. От измены. Иных спасать надобно от беды, иных - от них же самих.
Хворостинин (тихо): - Государь,… а кои без вины?
Грозный: - Без вины?! (кричит в зал) Кто ныне без вины? Кто за бояр не вступился? С крамолой не знался? В суды местнические не лазил? Все в едином котле варились. Ныне пожинаем.
Хворостинин: - Государь,… а бабы-то,… дети…
Грозный (жёстко): - Из гнезда крамольного - птенцы крамольные. Вырастут - мстить начнут. Тебе первому голову сымут. Жалость твоя, Дмитрий, ныне не ко времени.
Малюта довольно скалится.
Грозный (Малюте): - Чего, Малюта, скалишься?
Малюта (смеется): - И мне сымут.
Пауза. Смотрят в зал. Стоны, крики.
Хворостинин: - Пятый год, как Полоцк взяли. Тогда ты сказал: «Русь новую строить». Ныне гляжу…
Грозный: - Верно мыслишь! Не строить - ломать надобно! До основанья. Дабы ни щепки старой не осталось. На пустом месте - и строить.
Щелкалов (философски): - Государь, а с чего строить, коли всё сломать?
Грозный: - Ты, Андрей, сначала думай, потом говори. С того, что останется. С него. (кивает на Хворостинина) С Малюты. С тех, кто не изменит. Кость крепка всегда остаётся, когда мясо сгнивает. (Хворостинину) Не гляди, что они идут, как полоцкие. Те - в жизнь шли. Эти - в смерть, да в темницу. За дело подлое! Смерть, Дмитрий, она тоже очищает. Яко огонь.
Долгая пауза.
Грозный: - Ладно. Будет на сей день. В слободу! Утром новых едем глядеть. Русь велика.
Царь, Малюта и Щелкалов расходятся в разные стороны. Хворостинин медленно садится на землю, смотрит зал.
Хворостинин (шепчет): - Русь новую строить… (Смотрит на свои руки.) Проклято все!…
Опомнился.
Хворостинин (кричит): - Не я!... Не я это сказал!
В ужасе сжимает голову руками, сдавливая виски, мычит, раскачивается из стороны в сторону…
Картина тринадцатая
1566–1567 годы (опричнина). Москва, торговая площадь. Слепой старик сидит на своём обычном месте, греет руки у жаровни. Рядом с ним - несколько горожан.
Фонограмма: колокола - тяжёлый набат. В унисон звучит вязкая, тягучая музыка. Она прерывается короткими диалогами.
Голоса людей:
- Слышал, дед, кака беда в Козельске приключилася?
Старик: - Как не слышать? Только о том и сказывают.
- Которых побили, прочих увели.
- Крови много было. Всё измену ищут.
- Давят бояр, простых людей тоже мучают почём зря.
- По навету простому без суда головы секут, прочие казни чинят.
Подходит Хворостинин в одежде опричника.
Хворостинин: - Что сказал?
- Ничего. Я только помыслил.
Хворостинин: - Кто ж тебе мыслить позволил? Молчи уже. Мыслить за тебя иные ныне будут.
- (шепотом) Опричник.
Люди с опаской расходятся. Остаётся слепой старик.
Старик (Хворостинину): - Вопросить тебя хотел, мил человече. Что за главы у вас, у опричных на седле висят?
Хворостинин: - Пёсьи. Не видишь?
Старик: - Слепой аз, не вижу. Ведаю, что пёсьи - люди брешут. Не пойму - почто? В диковинку сие. Прежде верхом так не ездили. Вы опричники - ныне первые на Руси, земских подвинули, бояр раздели. А ещё главы пёсьи эти. Что за новизна?
Хворостинин (холодно): - Как псы, грызём измену. На Руси ныне так. Опричник на то поставлен, дабы от ворогов государство спасать.
Старик: - Разумею… А мётлы почто? К сбруе подвязываете, люди сказывают.
Хворостинин (холодно): - Метём измену с Руси, скверну выгребаем, крамолу боярскую. Всё ветхое, да гнилое в мусор. Уразумел, дед?
Старик: - Благодарствую, мил человече, уразумел… Эх. Метла без разбора работает. Метёт сор, да всё подряд, что под ноги подвернётся.
Хворостинин: - И что?
Старик: - Ничего…
Люди снова боязливо но с любопытством начинают подходить.
Голос:
- Слышал, ныне псов в дома пущают. Те измену чуют за версту. Зайдет такой в горницу, носом повертит, понюхает - коли не так пахнет – доложит куда надобно, измену метлой и сметут. Всех под метёлку.
Старик: - Псы лают, мётлы метут.
- Ещё слышал я - в Суздале… того… пересев случился.
Хворостинин: - Какой пересев?
- Ну, земля… того… переменилась. Кто прежде владел - ныне не владеет. Собрали людишек - и на ново место пешком. А на их место -
