иных. Тыщ пять, бают, пересеяли.
Хворостинин: - И что?
- Добрый пересев. Урожайный.
Хворостинин: - Гляди, чтоб тебя самого не пересеяли. Молчи, покуда язык не отрезали… Вкупе с главой. Уразумел?
- Как не уразуметь? Всё уразумел. Благодарствую, государь!
Хворостинин уходит. Пауза. Колокольный звон, музыка…
- Так-то и живём…
Следующий подходит.
- А в Костроме обиход меняют. Кто прежде сего хлебушком кормился - ныне пост великий держит. Совсем не в срок церковный. Так, в утеху, видать.
Следующий подходит, озираясь.
- А во Пскове, бают, свадьба была. Да не проста. Князя тамошнего повенчали. И сына повенчали. И всю родню. Всех-всех его холопов. Крепко повенчали - насмерть.
- С кем повенчали-то?
- С плахой.
- Красно имя. Хороша, небось, девица?
- Огонь!
Все крестятся. Пауза. Следующий подходит, озираясь.
- А в Туле гости были. Из Александровой слободы наезжали. Долго гостили. Пили, гуляли. Так наелись, что некоторые за столом остались навеки.
- Гости - разны бывают. Ины с пирогами, ины… с мётлами.
Пауза. Следующий подходит, озираясь.
- А у нас в переулке клетку поставили. Большую. Для птиц.
- Для каких птиц?
- (озираясь) Перелётных. А чтоб далече не летали – крылья им подрезали. Говорят, которые улетают - потом гнёзда в чужих краях вьют. Не по-нашему это.
Пауза. Голоса людей:
- Книжки новые в иконный, да бумажный ряд привезли. Заморские. Только буквы в них тёмные - не разобрать.
- А наши, московские книжки где?
- Наши-то? Сказывают, на проверку взяли. Добры люди читают, проверяют - нет ли в них чернил неправильных. Что в книгах не так - тех тогось - переписывают.
Пауза. Голоса людей:
- А в Твери колокол зазвонил! В полночь! Сам!
- К беде. (крестится)
- Точно к беде. Сказывают, после язык у него отрезали. Чтоб молчал. Не звонит он боле – только кричит, стонет по ночам…
Пауза. Голоса людей:
- (старику) Дед, а правда, что в Москве стену строят? Не каменную, а иную?
Старик: - Нет, милый. Не стену. Так, плетень ставят. Чтоб своих от чужих отделить. Только чужие - они внутри, а плетень - снаружи. Глухость.
Пауза. Голоса людей:
- У нас на Подоле куры... того... креститься почали.
- Как это - креститься?
- А вот так. Соберутся в кружок, крыльями машут, будто крест на себе кладут. Квохчут - прямо как «Господи помилуй».
- И что? Придушили? Зарезали?
- Проверили их. Люди серьёзные приходили, глядели - не ересь ли? Потом сказали: куры - твари Божьи, им можно. Но хозяина всё равно взяли. На всякий случай.
Пауза. Голоса людей:
- А в казённых амбарах мыши... того... перепись учинили.
- Чего?
- Пересчитали зерно всё по зёрнышку. Сказывают, царь велел: чтоб ни одна мышь без учёта не ела. А кои мыши без спросу жрать будут - тех того…
- Чего?
- (шепотом) В опричные коты записывают. Вроде не мыши они. Своих же и грызут. Зубы-то остры.
- Тихо ты.
- (шепотом) Куда уж тише?
Пауза. Голоса людей:
- А в Кремле окна... того... заколотили.
- Почто?
- Чтоб не глядели, кому не положено.
- А кому положено?
- Тем, у кого очи есть.
- А у кого очи есть - тем и так видно.
- А у кого нет - тем и окна не надобны.
- А как же свет?
- Свет внутри. Кому надо - тот сам светит.
- А кому не надо - в потёмках сидит. И радуется, что потёмки.
Пауза. Голоса людей:
- А у нас в переулке тени пропали.
- Как так пропали?
- А вот так. Идут люди - а тени нет. Даже на закате.
- И что с ними, с такими людьми?
- Ничего. Ходят. Только ныне их видно сразу. Без тени - значит... того... прозрачны. Их уж не тронешь - они и так почти уже там.
- Где там?
- (показывает наверх) Нету их.
Пауза. Голоса людей:
- А в казённых палатах зерцала повесили. Кривы.
- Почто?
- Чтоб красота была. Кто в зеркало глянет - себя не узнаёт. Думает: «Это не я, сие другой». А коли другой - то и спросу нет.
- Спросу - с кого?
- Ни с кого. Нету человека - нету спросу. Одни зерцала кругом.
- Да, красота…
Пауза. Голоса людей:
- Слыхал, цифры новые ввели.
- Это как?
- Прежде было: один, два, три… Ныне - один, два,… много.
- А где третий?
- Третий - ныне лишний. А лишних - у нас не держат. Кто лишний - тот… того… переписан. Или пересчитан. Или просто стёрт.
Пауза. Голоса людей:
- А в Замоскворечье дождь солёный прошёл.
- Яко море?
- Не. Яко слеза. Капнет на губу - горько. Капнет на руку - жжёт.
- И что, долго лил?
- Перестал. Наказали небесам, что не положено. Ныне оттудова пресный льют.
- А у нас и вовсе дождь красный пошёл. Всю округу залил.
- Отчего же красный?
Старик: - Не разумеешь?..
Пауза. Голоса людей:
Старик: - Одно, милые, чую я: тишина стала звонка. Прежде тишина - она мягка была, яко пух. Ныне - лёд. Ступишь - треснет - провалишься.
- Куда провалишься, дед?
Старик: - Туда, где все ныне. Где земля пуста, люди без теней. Где куры крестятся, цифры кончились, колокола стонут по ночам без языка. Туда…
Пауза. Голоса людей:
(тихо) - Дед, а ты куда ступить надумал? На кой лёд?
Старик (усмехается): - Я слепой. Не страшно мне. Тишину эту давно слышу. Она у меня внутри. И знаешь, ничего. Жить можно. Покуда не треснет… (Не выдержал. Громко.) Да треснуло уже! Людей уводят - на плаху, да в могилу кладут. Земля пуста стоит. Кто сеять будет?! За скотом ходить?!
- (испуганно) Эй! Ты чего, дед? Молчи…
Старик: - Слепой я. Мне можно. Не вижу, что делается. Болтаю почем зря… Только слышу, как стук идёт по земле. Тяжёлый стук. Не дождь это. Люди падают… А я слепой. Что с меня взять?
- (шепотом) Дед, молчи…
Старик (усмехается): - Так молчу. Разь рек хоть слово?
- (бормочет) Крымцы захаживают, ливонцы не угомонятся, поляки наглеют. Обложили… Скоро на сечу великую подыматься.
Старик: - Кому, коли все друг друга поубивали?! Воевод досужных, и тех не осталось…
Картина четырнадцатая
Царские палаты. Грозный, Малюта, дьяк Щелканов с папкой.
Грозный: - Что там Новгород Великий? Осиное гнездо. Бельмо на глазу Руси-матушки великой. Напомни-ка, дьяк, про их подвиги? Чем отличились злодеи?
Щелкалов (бесстрастно раскрывая папку): - Великий Новгород. В лето 7045-е князь Андрей Старицкий, мятежник, на новгородцев опирался, власть себе забрать хотел. В лето 7050-е бояре Шуйские крамолу затеяли - новгородцы их «всем городом» поддержали. В лето 7060-е при Избранной Раде в войске смута была: новгородцы с тобой, государь, в Казанский поход идти отказались. В лето 7074-е на Земском соборе опричнину отменить требовали.
Малюта: - Вконец обнаглели!
Грозный (Малюте): - Погоди.
Щелкалов (бесстрастно): - Московские тогда ко мнению новгородцев прислушаться вынуждены были.
Грозный: - Почто?
Малюта: - Так ополчение их вдвое больше твоего войска тогда было.
Грозный: - Вот! Было!... Какие ещё подвиги за ними числятся?
Щелкалов (бесстрастно): - Намедни Изборск ворогам сдали. При розыске выяснилось: хотели-де горожане Новгород да Псков королю литовскому отдать, а тебя, государя, злым умыслом извести. На царство посадить князя Владимира Андреевича. А то и вовсе Сигизмунду Августу, королю польскому, передаться.
Грозный: - Довольно! По горло этого хватит! Пора кончать!... В народе гутарят: воевод досужных и тех не осталось. Всех, мол, извели… Бояре да князья - все предатели… Один я. Один…
Малюта: - Как же один, батюшка? В опричнине твоей воевод славных много. Жизнь за тебя положить прям сейчас готовы. Я первым буду. Не один ты. Я с тобой, государь!
Грозный: - Не жизнь положить ныне надобно - Русь от изменников спасать!... Где Хворостинин? От девятнадцатого колена который?
Щелкалов (бесстрастно): - На Ливонской. Ты его там, государь, поставил.
Грозный: - Верно, я. Славно воюет?
Малюта: - Славно. Воевода честный, подрос, окреп. Вернуть?
Грозный: - Нет. Пусть там служит. Мне там таки надобны… А что Воротынский? В склепе своем не издох ещё?
Щелкалов (бесстрастно): - Жив. Постриг принял, репку сажает.
Грозный: - Репку… Легко-то как. Просто… Совсем один…
Малюта: - Как один, батюшка? Не один ты. Я с тобой, государь!
Пауза.
Грозный (дьяку): - Пиши…
Затемнение. В тусклом свете дьяк пишет, царь немо диктует.
Свет прожектора переходит в угол сцены - фрагмент монастырского огорода. Входит Марфа, протягивает мужу письмо. Воротынский разворачивает, читает про себя.
Воротынский: - Вот оно, значится, как? Вспомнили. Помиловали убогого. Государь призывает… Ехать надобно, Марфушка.
Марфа: - Опять?
Воротынский: - Опять, милая. Опять… Вижу - не рада. Тягостно тебе?
Марфа: - Зовут… Почто?
Воротынский (мрачно): - Знать, нужен опять. Крымцы зашевелились али ещё кто.
Марфа: - Миша,… а ты кто ныне есть? Князь Воротынский? Или ссыльный Михайло, коего в любой миг в яму эту швырнут? Ты ещё можешь им служить? После всего?
Свет прожектора переходит в угол сцены с царём. Грозный нервно ходит, руки сцепив за спиной.
Грозный: - Где он?! Доколе ждать можно?! Царь призывает, а сей…
Щелкалов (бесстрастно): - Едет, государь. В пути.
Грозный (бормочет): - В пути…
Свет прожектора переходит в угол сцены с Воротынским и Марфой.
Воротынский (задумчиво): - Смогу ли после всего?... А как иначе? Я - тот, кто там надобен. Пока надобен. А служить… Буду служить земле, что за стеной этой. Матушке Руси. А как иначе? Иного пути нет…
Свет прожектора переходит в угол сцены с царём.
Грозный: - Да что ж такое? Когда надобен - его нет?! Где сей монашек? Молитву творит? Бреется? Репку сажает?!
Щелкалов (бесстрастно): - Едет, государь. Князь в пути.
Грозный: - Так быстрее надобно! Что он там - берега вовсе попутал, время потерял?!...
Свет прожектора переходит в угол сцены с Воротынским и Марфой. Воротынский держит Марфу за руку. За плечом - котомка.
Воротынский: - Пойдем что ли?
Двигаются в сторону царя. Вдруг он останавливается, оглядывается на огород.
Марфа: - Жалко оставлять?
Воротынский: - Жалко… Нет, не жалко! Ведаешь, здесь понял я вещь одну. Сила не в том, дабы полками повелевать, людьми помыкать, в Думе первым боярином быть. Сила - она в том, дабы выстоять. Не сломаться. Путь свой пройти честно и до конца… И спасибо тебе.
Делают несколько шагов к царю, на полпути замирают. Свет на Грозного.
Царь в бешенстве.
Грозный: - Да где ж он…?!
Дьяк смотрит на Воротынского, встаёт.
Щелкалов: - Царь-батюшка. Князь Воротынский явился. Велишь пригласить?
Грозный (с нетерпением): - Явился! Зови!... (пауза) Стой! Погоди приглашать, погоди. Пущай ждет. Чести много - все дела царские бросить, да время ему уделить…
Ходит. Наконец резко машет рукой.
Грозный: - Вот теперь запускай.
Щелкалов (Воротынскому): - Заходи, княже.
Воротынский проходит к царю, кланяется. Марфа отходит в сторону.
Воротынский: - Великий государь! Холопишко твой - воевода бывший Михайло Воротынский у порога твоего слезы льет, челом бьет.
Грозный: - Явился? Репку царю привез? (Смеётся.) Что ж, готов тебя выслушать… Что молчишь?... Письма мне писал, о помиловании просил, знаю.
Воротынский (удивлённо): - Я писал?... Письма?... (смиренно) Да, государь, писал…
Грозный: - Так я их не читал! Слишком зол на тебя был за грехи твои. Что скажешь?... Молчишь? Миловать тебя собрался.
Воротынский: - Благодарю, государь.
Грозный: - Верно, благодари. За справедливость, за милость царскую… А теперь кайся!
Воротынский: - В чём?!
Грозный: - Во грехах своих!
Воротынский: - Но, государь, я ни в чём…
Грозный: - Опять?! Не повинен?! Я неповинного в острог сажаю? На
