молчок.
Наталья допила свой кофе и снова запустила кофеварку. Сергей сидел и не знал, что сказать. С её точки зрения, так они чуть ли не ангелы, людям честным помогают, а плохие их кинуть пытаются при поддержке СМИ. Забавно. Но у Лекс всегда есть оправдания для себя любимых. Хотя кто знает, может, какая-то доля правды и в её словах есть.
— Выходит, вы как милиция, — попытался смягчить разговор Сергей. Наталья вопросительно на него посмотрела. — Вас никто не любит, но чуть что — бегут за помощью к вам.
— Вот, точно сказал! Ты даже не представляешь, где они у меня все сидят, — Наталья постучала ребром ладони по своей шее. — Сотрудники — такое же жульё, я больше денег трачу не на возвраты и проверку заёмщиков, не на откаты чинушам с ментами — на слежку за своими. Я им из своего кармана зарплату плачу, а они только и думают, как ручонки свои в этот карман поглубже запустить и украсть, двадцать четыре часа в день думают, семь дней в неделю.
— Ну, возле денег всегда всякое-разное вертится.
Наталья словно споткнулась, и погрустнела.
— Вот и я тоже… всякое-разное. Думаешь, я этим от хорошей жизни занимаюсь? Мне дочь надо в люди вывести. Болезнь вот помешала, я давно чувствовала, что что-то не так, но пройти обследование некогда было, всё потом-потом, всякой ерундой занималась, а когда… так уже поздно, терминальная стадия. Я дверь открою, покурю.
Наталья, открыла дверь на маленький балкончик, встала в проёме, вынула из кармана пачку тонких сигарет, закурила. Кухня наполнилась прохладным воздухом и запахом ароматизированного табака.
— Вот ты позавчера спрашивал, почему Ангелину не люблю. Я не её не люблю, я себя через неё не люблю. Она смогла измениться, я нет. Петрович все уши прожужжал, Сильвестр даже до меня снизошёл. Всё я знаю, вылечиться можно было. Ничего не могу с собой поделать, приезжаю в город, два-три дня — и всё по-старому. Город этот, страна эта, люди… Жить тут противно, дышать нечем, по земле этой ходить тошно! Дочь вот только смогла в нормальную страну отправить, она хоть поживёт.
Сергей усиленно подкачивался, стараясь громко не пыхтеть. Последние фразы Наталья произнесла с таким отчаянием и ненавистью, что на них можно было повесить топор. Внутренним взглядом он увидел внутри Натальи медленно вращающуюся тучу, как будто спиральная галактика, только не из святящихся звёзд, а из чёрных, тёмных, и сразу пришло понимание, что эта мрачная туча и есть причина её болезни.
Наталья меж тем докурила, затушила бычок в пепельнице, закрыла дверь и придала занавескам геометрически точное положение на гардине.
— Ладно, меня обсудили, теперь твоя очередь. С тобой-то что?
— Да я не знаю толком. Как-то всё разъехалось в разные стороны — семья, бизнес, — Сергей сильно распространяться на свой счёт не хотел.
— Что за бизнес?
— Торговля… оптовая. Закрывать, наверно, контору придётся.
— А Петрович что говорит?
— Силы, говорит, жизненные израсходовал, пиявки там всякие.
— Ну-ну! Ещё кофе?
— Нет, спасибо, кофе очень вкусный! Засиделся я. Пойду к себе, сегодня к Дмитревне поведут на экзаменовку, надо подготовиться, — Сергей встал и пошёл в прихожую.
— Ну-ну, — с сомнением пробормотала Наталья. — Ты это… Что говорят, всё делай, даже если землю жрать скажут — жри, а то будешь, как я, дни считать. Ещё… Там, — Наталья показала жёлтым пальцем на потолок, — деньги не нужны, пойми это, из этого всего там ничего не надо! Конец-то у всех один будет.
Сергей посмотрел Наталье в глаза и почувствовал, что в центре её мрачной галактики мелькнул проблеск света: там, где у светлых галактик прячется невидимая чёрная дыра, у Натальи находилось что-то невидимое, светлое.
Выйдя на солнечный свет, в целом довольный, что контроль над собой он почти не терял, Сергей направился к гаражу. Там, завалившись на скамейку, иногда поворачиваясь к солнцу то одним боком, то другим, то подкачиваясь, то подрёмывая, провёл в беззаботности часа два. Затем он минут десять думал, где ему утолить жажду: кофе у Натальи был действительно отменным, но и жажда, им вызванная, была под стать. Вариантов было три, Сергей их определил как близкий, средний и дальний. Близкий — это немножко ограбить «Керхер» и напиться из крана в железном шкафу, где хранятся всякие приспособления для машиномытия. Средний — прийти без спроса к строгой Наталье Дмитревне. Дальний — дойти до своего домика. Первый вариант был отвергнут как рискованный для здоровья, второй — как рискованный вообще, пришлось вставать и идти в лес, к себе.
Через два часа Сергей опять оказался на этой же скамейке, но уже в компании с Линой и обедом. Лина сидела рядом, а обед приятной тяжестью располагался внутри. Ещё было облегчение, что Наталья Дмитревна взглянула на Сергея только мельком и кроме приветствия сказала лишь, чтобы он, ежели попить али перекусить желание появится, заходил к ней безо всякого стеснения. И на ужин чтоб приходил сам: мол, хоть он и дитё, но не маленький уже, чтоб за ручку его водили.
— А почему Наталья Дмитревна меня осматривать не стала? — спросил Сергей
— Так она посмотрела. Ты мимо проходил, она тебя в окно видела, ей достаточно.
— А наклоны, приседания?
— Это она спектакль тогда устроила для тебя, — весело ответила Лина. — Ну, чтобы ты лучше старался. Ей достаточно просто посмотреть на человека, походку, осанку, каким взглядом человек на мир смотрит, и всё про него понимает.
— М-да, я вот тоже сегодня в глаза Натальи Викторовны посмотрел…
Лина стала серьёзной, повернулась к нему:
— Что ты там увидел?
Сергей, как смог, описал свои образы, Лина слушала задумчиво и внимательно.
— Интересные у тебя ассоциации, красивые. Я её вижу совсем по-другому, но это нормально, образы у каждого свои, главное ты увидел. Наталья Викторовна была очень потенциальным человеком, светлым и добрым. Её ждала пусть небогатая, но вполне счастливая жизнь. Она должна была купаться в детской любви и раздавать свою любовь детям. Но в юности, может, сама решила, может, кто подсказал, что работа с детьми не обеспечит ей высокого благосостояния. Не пошла в педагогический, хотя очень хотела, а пошла на экономический, поближе к деньгам. Вот теперь, кроме денег, у неё ничего нет, ни мужа, ни детей, даже жизнь в каком-то смысле в кредит.
— Дочь же есть, у неё-то вроде всё хорошо, в Лондоне учится.
— Там, Серёжа, всё совсем не так, как она всем рассказывает. Девочка не то чтобы очень умная, ни в какой университет поступить не могла. Мать её отправила в Англию, живёт в пригороде, формально посещает платные курсы при университете. Диплом за это не дадут, а с курсовыми справками никто на работу не возьмёт. Она это понимает и пытается изо всех сил выйти там замуж. За местных шансов почти нет, ребята там расчётливые, себе на шею в финансовом плане сесть не дадут. Пытается в эмигрантской среде пристроиться, то с индийцем поживет, то с пакистанцем, то ещё с кем-то. Подрабатывает в баре, а там алкоголь, наркотики, рано или поздно… сам понимаешь. Она ведь не хотела уезжать, мама её почти силком туда вывезла. Ты только Наталье Викторовне про это не говори, она всё понимает, но соль на рану сыпать не стоит.
— Может, вернётся?
— Может, только хорошо бы, когда уже мамы не станет, не раньше. Любовь материнская, она по-разному на детях проявляется.
— М-да, особенно если её в амбиции хорошо упаковать…
Сергей попытался представить Лексу с детьми и неожиданно это ему удалось. Наталья Викторовна за учительским столом, а вокруг ватага первоклашек. Да именно начальная школа — ей бы подошла.
— Может, я тоже занимаюсь не тем, чем должен? — задумчиво проговорил Сергей.
— Может быть, но, Серёж, дело не в занятии. Наша главная беда в эгоизме, у нас слишком большое эго — тоже раковая опухоль, только на душе. Оно главная причина наших страданий, болезней, поломанных жизней.
— Так сейчас все эгоисты, все под себя гребут как могут. Это общественная норма.
— То, что гребут, это не эгоизм, это жадность, иногда даже вынужденная, но обычная человеческая жадность. Эгоизм же — это когда человек ставит себя в центр мира и ждёт, что всё будет устраиваться так, как хочет только он. Весь мир должен крутиться вокруг и исполнять его и только его хотелки, а так не бывает. Поэтому жизнь у эгоистов горька, они всегда недовольны, пытаются всё и всех переделать тут, уехать куда-то туда, где, как им кажется, лучше, менять работу, партнёров. Им никогда нет и не будет покоя. Эту пиявку из сознания выкинуть куда как трудней, чем старую обиду или вину за самонадеянное обещание.
— Я тоже
