New Roman", serif]Лесхозе она появлялась редко, но приходила туда как «мисс Вселенная»: бывшие одноклассницы и подруги открывали рты от её «прикида», ей завидовали и никто не вспоминал, при каких обстоятельствах они стали бывшими.
Девочка была неглупа и на рынке освоилась быстро. Через пару месяцев, глядя на проплывающую мимо серую толпу покупателей, она точно видела, кто покупает, кто просто смотрит, а кто зырит, что украсть, у кого есть деньги и цену можно повыше назвать, а кто на джинсы ребёнку собирал всей роднёй, кто городские, а кто лохи деревенские.
Так прошло два весёлых года. Бригада жила на всю катушку, ночные клубы, выпивка, курение травки. После особо буйных ночей уже не всегда выходили на работу. Но потихоньку денег становилось меньше, покупателей на рынке тоже, в городе стали открываться коммерческие магазины. Люди постепенно выбирались из тотальной нищеты, становились разборчивее, бродить вдоль «вешалок» на рынке соглашались только деревенские, а у них никогда нет денег и навару с них как с козла молока. Бригада задолжала поставщикам и за места на рынке, хата постепенно превращалась в притон. Девочка пыталась как-то с этим бороться, поддерживать хоть какой-то порядок в квартире, уговаривала товарищей что-то придумать по бизнесу, но тем уже ничего особо было не нужно, кроме как курнуть дури, напиться или уколоться.
В начале ноября Девочку продали. За несколько доз. Приехала «девятка», из неё вышли четверо, деловито скрутили кричащую Девочку, бросили на стол маленький пакетик белого порошка, затащили Девочку в машину и увезли в дом где-то на окраине города. На крики Девочки не отреагировал никто, соседям давно осточертел этот притон и что бы там ни происходило, всем было всё равно.
Сколько прожила Девочка в том доме, она точно не знает — около двух недель, её держали на наркотиках. За эти дни через неё прошла вся диаспора, а может, не одна и не по разу, все ужасы и извращения снимались на камеру, всё, до чего могло додуматься самое ужасное на свете существо — человек! Иногда наркотический дурман немного рассеивался, тогда изорванная, истерзанная Девочка тихо молила о том, чтобы её перестали мучать и просто убили.
Наконец наверху, а может быть, внизу её мольбы были услышаны. Девочке вкололи дозу, забросили в машину и по первому, свежевыпавшему, чистейшему снегу вывезли за город и скинули в кювет. Правда, снег помешал «девятке» на ещё летней резине лихо развернуться, и она влетела под груженый лесовоз, который ночью вёз ворованный лес на лесопилку, которая когда-то была большим лесоперерабатывающим заводом. Лесовоз занесло и многотонный прицеп с брёвнами опрокинулся как раз на «девятку», в ней не выжил никто.
На место аварии приехали все службы — ГАИ, пожарные, скорая, но последним делать там было нечего, всё было понятно и так. Оставалось ждать, когда разберут и извлекут, чтобы формально зафиксировать факт смерти. Водитель скорой по малой нужде отошёл немного от общей суеты и увидел в кювете ещё одно тело. На зов подошёл сержант из наряда ГАИ, посмотрел, куда огоньком сигареты показал водитель, чертыхнулся и полез вниз, скользя на свежем снегу, смотреть, что за жмур там валяется и почему он почти голый.
Наличие скорой на месте происшествия Девочку в итоге и спасло: когда врачи поняли, что в теле ещё теплится жизнь, скорая, бросив лесовоз с расплющенной девяткой, под завывание сирены кинулась в город. Девочку откачали, зашили, пролечили, но говорить «спасибо» врачам она не собиралась. Как только сознание немного прояснилось, первое, что она попыталась сделать, это выброситься из окна. Дождавшись ночи, превозмогая боль, вскарабкалась на подоконник, но слабыми руками не смогла открыть тугие шпингалеты старых деревянных рам крепко закрытых на зиму окон. Проснувшиеся соседки по палате подняли тревогу, стянули с подоконника. Девочку снова держали на уколах, теперь уже врачи, ну так, от греха подальше.
Её навещали, мама, брат, однажды в дверном проёме показался даже дядя Боря, но в палату не зашёл, несколько раз приходил следователь. Один раз заявилась Вика, как всегда, с розовыми пузырями во рту. Рассказала, что Лёха исчез и никто не знает, где он, хотя все ищут, а найдут, точно убьют. С рынка их выперли, хотели на счётчик поставить, но она кое-как отбазарилась, и сейчас то ли работает, то ли отрабатывает продавцом в магазине, продает те же шмотки, только в тепле, но почти задаром. Девочке эти визиты были неинтересны, она никого не слушала и никому не отвечала.
Этот мир обошёлся с ней несправедливо, заменив папу на дядю Борю, заменив привычную жизнь на бедность и неопределённость, она ответила ему ненавистью. Мир не остался в долгу и забрал у неё дом, школу и девственность, Девочка плюнула ему в лицо разгульной и весёлой жизнью. Мир посчитал свои карты и зашел с козырей, опустив её на самое дно жизни и общества, но, глумясь над своей жертвой, не стал убивать, ему зачем-то было нужно, чтобы она принимала нечеловеческие страдания и мучилась. Но теперь снова её ход, и это будет последний ход в их злой игре! Надо только всё очень хорошо продумать и тщательно устроить.
— Серёж, я пойду, скоро отдыхающего привезут. Вернее, отдыхающую. Ты посиди ещё, тут очень хорошо дышится.
Лина встала и сделала шаг от скамейки, намереваясь по своему обыкновению уйти на полуслове, но теперь уже Сергей перехватил её руку, удержал.
— Лина, что с Девочкой стало потом? Скажи!
— Ну что стало. Потом приехал Петрович, привёз сюда. Вон там была землянка, где крапива пробивается.
Сергей посмотрел направо, куда взглядом показала Лина, и заметил давно осыпавшийся, еле заметный провал в земле, скорее, даже угадал, где он, по тонким брызгам вчерашнего снега, слой которого укрылся в яме от прямых солнечных лучей. Из провала и вокруг торчали поломанные снегом, серые прошлогодние стебли, у их основания яркой зеленью на белом пробивались свежие, мягкие, ещё не жгучие листики крапивы. Куда хватало взгляда, больше крапивного сухостоя не наблюдалось.
— Почему землянка, зимой? — удивился Сергей
— Девочка была слишком грязная, не телесно, эмоционально грязная. Петрович её тут два месяца, почитай, чистил. А потом крещенской ночью бросил в прорубь, вот тут, в середине.
Лина кивнула на озерцо. Сергей встал и переводил взгляд с обвалившейся землянки на озеро и обратно. Он не понял, зачем надо было человека бросать в прорубь, пусть и в Крещенье, купание вроде дело добровольное, но больше его занимал другой вопрос.
— И она смогла всех своих обидчиков простить?
— Смогла, Серёжа, смогла! Дяде Боре даже руки целовала, те самые руки, которые в трудное время маму, брата и её саму кормили, — Лина вдруг повеселела и добавила смеясь. — Видел бы ты его лицо при этом! Он даже из квартиры выбежал. Всё, Серёж, спасибо тебе, я пойду.
Лина повернулась и, обойдя половину озера по берегу, лёгкой походкой направилась к постройкам санатория.
У Сергея же на душе было очень тяжело. Сев на скамейку, он уставился взглядом в зеркальную поверхность озера — она ему не казалась светлой, как полчаса назад. В его потрясённом сознании пришли в движение, заворочались огромные пласты, тектонические плиты, на которых базировались представления о людях, их судьбах и их возможностях. Что мы вообще знаем о тех, кто с нами рядом? Что мы знаем о местах, в которых живём и по которым ходим? Что мы мним о себе? Мы как маленькие, капризные дети, с рёвом падающие на пол в магазине игрушек, если мама не купила новый кусок цветной пластмассы. Свои мелкие неприятности возводим в ранг вселенской трагедии, а потом сами в это верим! Верим и требуем от окружающего мира соответствующей сатисфакции. Чужие же трагедии привычно принижаем, так удобнее проходить мимо.
Сергей понимал всю трагедию этой Девочки. Да только ли этой, да и только ли девочек? Он тоже жил в это время, всё видел. Видел, как разлагалась и вымирала в корчах его страна, видел, но старательно не замечал. Он был выше этого. У него дела были неплохи, и он почему-то был совершенно уверен, что всегда будет только в гору. Он всегда с азартом ввязывался в новые проекты, которые сулили новые доходы. Вкладывал всё, что было, и, как ребёнок, верил, что всегда будет в выигрыше. И ему везло. А сейчас что-то не срослось, он сдался и просто решил сдохнуть, потому что мир, видите ли, его не любит. Конечно, мы эгоисты. Как бабка с разбитым корытом у Пушкина, нам сколько ни дай, всё равно будет мало. И если Бог есть, Он только для того и есть, чтобы исполнять наши желания, а больше Он ни для чего нам не нужен! А если Он врагам нашим помогать вздумает, так уж лучше пусть Его вообще не будет, так, на всякий случай. Без Него справимся, вот это и есть эгоизм, во всей своей красоте.
Ещё он, кажется, стал догадываться, почему Петрович бросил Лину в это озеро. Возможно, он хотел показать ничтожность земных страданий по сравнению со смертью. А сейчас Лина ткнула головой в это озеро его, образно, конечно, показала ничтожность его страданий по сравнению с тем, что довелось пережить ей. Сергей был почти уверен, что Девочка — это Лина. Только Девочка — это «ДО», а Лина — «ПОСЛЕ». До и После чего?
Ещё ему было стыдно — стыдно перед Линой, Петровичем, Натальей
