сигарету (бог ты мой, болгарские «Родопи») и прикурив, я еще раз спросил дорогу к цирку. Оказалось, что я иду совершенно верно, и через два квартала, совсем на окраине и будет находиться цирк.
Мне казалось, что ничего сногсшибательного не должно сегодня произойти, но и на этот раз интуиция меня подвела. Пройдя два квартала, я наткнулся на высокий и длинный глухой забор. Пройдя примерно половину его, нашел сваренные из металлических прутов ворота, сквозь которые нарисовался большой строительный котлован, проще говоря, огромная яма, местами, поросшая травой и кустарником. Над воротами висел длинный плакат –
Комсомольско-ударная стройка.
Сдадим Родине цирк к сорок пятой годовщине Великой Октябрьской революции!
То есть через три с половиной месяца!
Я еще раз посмотрел на котлован. Конечно, если сюда нагнать техники, тысяч пять рабочих, работать в три смены, вовремя завести материалы, то… очень может быть, и можно осуществить эту «стройку века». Но…
Я решительно покопался в своей памяти, выясняя, что я вообще помню о всяких комсомольских «ударных». Вспомнил и понял, что ждать мне придется открытия цирка несколько дней или целую неделю. Если время продолжит свой бег год за день. А если нет?
Если нет, то я, кажется, здорово могу попасть. Если время пойдет своим чередом, то есть нормально – день за днем, мне придется только к своим восьмидесяти (если доживу) годам вернуться из «командировки». Неважная перспектива. Может быть, стоит поискать обратную дорогу? Кстати говоря, незадолго до того, как рабочий люд повалил по улицам, я слышал звук тепловоза или электрички. Судя по всему, все производство в этом городе вынесено за черту города. По крайней мере, вчера, стоя на холме, я никаких труб и тем более дымов над городом не видел. Но чем-то живет же город. И железная дорога есть. А если есть железная дорога… то можно и по шпалам. Если бы еще знать, в какую сторону.
Делать нечего. Побрел обратно в гостиницу. По дороге увидел длинную очередь. Оказалась в кассу кинотеатра. Кинотеатр «Спартак». Идет фильм «А если это любовь?» Вроде бы видел по телевизору, но как давно это было. Может зайти, вспомнить молодость, посидеть в темном зале… да, но и в кино я сходить не смогу. Билеты по 50 копеек, а я даже не помню, как они выглядели, эти самые…
- Билетик лишний не нужен? За рупь отдам.
Парень молодой в вельветовой курточке, в рубашке с оранжевыми «огурцами» на зеленом фоне и воротником «апаш», глаза бегающие. Мелкий бизнес. Правда, тогда, насколько мне помнится, это называлось спекуляцией, и могли его за это запросто «замести» в милицию и «наварить» статью. Рисковый малый.
- Видишь ли… - промямлил я, но вдруг решился - …ветровку мою не возьмешь. Фирма «Адидас»
У него глаза прямо фонарями загорелись и сразу губы пересохли.
- У меня таких денег с собой нет.
- А сколько есть?
- Двадцатку нацарапаю…
- Пойдет. Давай двадцать рублей и билет… и если есть, то и пачку приличных сигарет.
- По рукам. Только давай отойдем, дружинники здесь шатаются, дополнительные дни к отпуску себе отрабатывают.
Обмен состоялся за ближайшим углом.
- Слушай, мужик, а у тебя еще шмотки будут?
- Очень может быть. Где тебя найти?
- Да здесь я и толкаюсь. Борисом меня зовут.
- Ладно, Боря. Ровно через год и один день на этом же месте.
- Шутишь?
- Если бы умел, в Райкины давно бы подался
Парень немного ошалело на меня посмотрел, и только собрался что-то ответить, но тут из-за угла показались человек пять с красными повязками.
- Пока – шепнул он и тихо растворился во дворах. А я почувствовал себя очень богатым человеком - билет в кино, пачка сигарет «Дружок» с собачьей головой на пачке и целых двадцать рублей. Да, у меня стипендия в театральном была сорок рэ. Живем, братцы.
К концу фильма настроение у меня начало портиться. Виной ли тому этот старый, добротно снятый фильм, то ли духота в зале, но из кинотеатра на уже темную улицу я вышел в сильно подавленном состоянии. Я долго не мог понять причину такой резкой перемены. И только уже подходя к гостинице с темными, безжизненными окнами, понял – если бы эта ерунда, что творится со мной теперь, произошла в Москве, где мне все близко и знакомо, то я наверно, был бы меньше расстроен – как-никак родные стены. Можно было бы, например, нагрянуть к самому себе домой, посмотреть на своих родителей, когда они были совсем молоды… на самого себя.
Тут я рассердился на себя – опять фантазировать начал. Сам в такой хреновой ситуации, какую только можно придумать в бреду, а туда же - фантазировать надумал.
В общем, в гостиницу я вошел в пакостном настроении.
- Николай Львович…
Я совсем забыл, что обещал Людмиле подойти вечером потрепаться. Но поговорить не получилось.
Людмила, подождав, пока я подойду, достала откуда-то снизу бумажку, положила передо мной на стойку, как-то сочувственно на меня посмотрела, тихо пожелала спокойной ночи, и уткнулась в книгу. Вот те раз – «кончен бал, погасли свечи». Я-то рассчитывал, что вечером смогу порасспросить ее подробнее о местных порядках, и вообще, о городе… много вопросов выяснить, а тут такой холодный прием.
Я взял листок и пошел в номер. При свете лампы прочел текст официального бланка, отпечатанного на очень плохой печатной машинке. «Повестка. Гражданину Мышкину Л.Н. (напутали с инициалами… работнички) надлежит прибыть 26 июля 1962 года в 10.00 утра, в городской отдел милиции. Кабинет № 7. В случае неявки…» ну, и так далее…
Ну, вот, все нормально. Меня здесь ждали, чтобы объяснить, наконец…
И то, что сегодня я не пошел по официальным инстанциям, для представления своей личности, сочли за пренебрежение к установленному порядку… и «пригласили».
Стоп! Когда меня ждали? В каком году? Голова кругом. И как я буду представляться? Инспектор из будущего? Инспектор цирка, который еще не построен… и еще даже не…
Да, но кто-то же оплачивает мой номер, пансион… это как? Так что нужно будет, молчать и больше слушать.
Кстати, остался без ужина. Ресторан только до десяти. Надеялся, что по дороге из кинотеатра что-нибудь куплю, но магазины вообще до девяти вечера.
Если я завтра попадаю в 63-ий… то идти мне в милицию или нет? На повестке ясно стоит дата – 26 июля 1962 года в 10.00 утра.
Только я собрался уже ложиться, как до этого в безмолвной гостинице услышал довольно явственно чьи-то голоса. Выключил свет и осторожно выглянул в коридор. Кстати, сегодня в коридоре горели несколько бра, не пришлось шарахаться в темноте. Вспомнил, нет еще одиннадцати.
В коридоре никого. А голоса ясно слышны – не то ссорится кто-то с кем-то, не то просто… выясняют отношения. Выходит, что в гостинице я уже не один. Прислушался и понял, что разговор идет за стенкой, слышимость просто на редкость отличная. Да и разговор очень любопытный. Понимаю, что подслушивать совсем нехорошо – а только куда деваться, если у моего номера такая акустика, «прямо театр у микрофона».
Голоса молодые
- Чепуха… сплошная чепуха. Гадость, мерзость, идиотизм.
- Да, но все могло быть иначе.
- Что, что, что? Что могло быть иначе?
- Все могло быть иначе, если бы…
- Если бы что?
- Если бы у нас было Уважение. Если бы у нас была Вера.
- Уважение? Вера? Во что? В коммунизм, в доброго боженьку? Ты что, совсем рехнулась? Бежать нужно отсюда, понятно? Что есть сил бежать.
- Куда ты отсюда убежишь? Пойми, Левушка, родной, дело не в месте, где мы теперь. Мы погрязли в скверне, мы кажемся сами себе такими маленькими уродцами. Нас превратили в них, воспитали и оболванили. Это ты хоть видишь? Ведь существует что-то вне этого лепрозория, этой страны, вне нас, вне наших ссор и перебранок, всей этой чепухи, как ты выражаешься, что-то великое… вечное.
- Это у тебя что, от религии? Я твоих заскоков не принимаю, учти. Я атеист.
- Причем тут религия?
- Притом, что ты несешь жуткую чушь. И ходишь с таким видом… словно святая великомученица.
- Мне просто кажется, что я сейчас познаю себя. У меня открываются глаза, я начинаю ощущать, что значит жить. Я чувствую это, ты понимаешь? И вот я вижу, что такое жизнь, какой она должна быть, и вижу, как я сама, как ты, как нас… мы все
Ответить
Удалить