глубинки.
Все мое «философствование» по поводу снов, ирреальности театральной, и прочей ерунды, как ветром отнесло. Я пошел к выходу, попутно проверяя ручки остальных купе. Как и следовало ожидать, никого. Я вышел в тамбур, легко открыл дверь, и откинул плиту, закрывавшую ступеньки. Немного поколебавшись, спрыгнул на дорогу. Петух, увидев мое появление, яростно замолотил крыльями, вытянул голову, намереваясь, кажется, еще раз порадовать меня своим криком, но, видимо передумал. Спрыгнул со шлагбаума и заковылял прочь вместе со своим гаремом.
Утреннее, ласковое солнце прямо в глаза бьет и уже заметно пригревает. Воздух такой чистый, что начинает кружиться голова. Пахнет битумом и свежескошенными травами. Невдалеке загремело ведро цепью, и заскрипел ворот колодца. Живые, стало быть, в наличии. После всех этих моих… «глюков», захотелось хоть кому-нибудь сказать «доброе утро».
Я, нырнул под шлагбаум прошел метров десять и только теперь оглянулся.
Мой вагон стоит в гордом одиночестве - остального состава как не бывало. Направо и налево тянется одноколейная железная дорога, что там за ней, мне отсюда не видно.
Странно, очень странно все это. Одинокий вагон на путях. А если еще поезд пойдет? Что тогда? Или уже не пойдет, и тогда все равно… и почему вагон один? Меня это уже, кажется, совсем не волнует, что вагон явно не тот, в который я садился.
Вопросов очень много и, видимо, придется найти хоть кого-нибудь, и на нем отыграться. Я пошел к станционной постройке. Не успел сделать и двух десятков шагов, как из домика вышел старик далеко за шестьдесят, сильно небритый, в кальсонах с завязками понизу и в накинутой на плечи телогрейке. Издалека увидев меня, махнул мне приветствие рукой и скрылся в дощатом сортире.
Я подошел к крыльцу станционного домика и еще минут десять подождал, пока тот кряхтел своими надобностями за дверкой с дыркой поверху. Наконец, он появился. Аккуратно прикрыл дверку на щеколду, подошел ко мне и протянул руку.
- Михеич! Так меня кличут. С добрым утром, товарищ...
Я представился
- Николай. Можно просто, Коля.
- Раненько проснулись. Для командированного не очень похоже. Извиняйте, конечно, но на документик бы на ваш глянуть, для порядка. Мы вроде бы здесь при исполнении… хошь и в исподнем.
- Пожалуйста, пожалуйста – я почему-то суетливо начал шарить по карманам. Потом вспомнил, что паспорт мой в ветровке, а ветровка в вагоне. Зачем-то виновато развел руками - паспорт у меня в багаже…
- Ну и хрен с ним… пока. Нам по телеграфу давно уже об вас настучали, так что успеется. А пока немного посидите туточки на скамейке, пока нам поутречать соберут. Шофер только через час… може боле, подъедет – дрыхнет, небось, еще, паршивец.
- Я на ту сторону дороги пройдусь немного…
- Э… товарищ, даже не думай. Запрещается это.
- Почему же это?
Михеич пошкрябал щетину на щеке
- Да, как тебе сказать… хрен его знает. Запрещено и все тут. И что это со всеми командированными делается – не успеют из вагона выпрыгнуть, как тут же на ту сторону путя рвутся?
- Любопытно же взглянуть на мир.
- А че на него глазеть – у кажного он свой там. И хто туды рванулся, то тю-тю… не стало. Вот я и говорю – запрещено. Хотя я тебе тут не указ. Мое дело пашпорт проверить, да в машину усадить. Ну, еще ручкой помахать. Такая служба моя.
- И часто вот так вот… чтобы состав проходил дальше, а вагон один здесь оставался?
- А кто ж, его знает? Може ты и первый, а може… я-то со вчерашнего дня здесь роблю. До этого косарем был, да вот силенок мало стало. Вот и определили на службу. Так, что до меня, было, не ведаю, окромя рассказов разных… Я струкцию сполняю и все. – И, глядя мне прямо в лицо своими в цвет неба, белесо-голубыми глазами, вдруг громко крикнул – Матря, снидать скоро будем? – прислушался к шумам из дома и добавил, уже мне, тише – ну, раз помавкивает жинка, то можно и приглашать. Проходьте… чем богаты… а ополоснуться можно в сенцах.
- Спасибо. И еще вопрос… до Саторинска далеко?
- А хиба ж, его знает? Вот шофер повезет, посчиташь.
Не успели сесть за стол с небогатой деревенской едой: картошка да капуста, грибки соленые, огурцы да помидоры, как ввалился без стуку молодой парень.
И опять я немного подрастерялся. Этот шофер был точной копией московского Юрика-педика. С той лишь разницей, что был в кирзачах, рубашке с засученными рукавами, когда-то зеленой, выгоревшей на солнце и кепочке блином. С трудом удалось не поперхнуться.
- Здрастьте… хлеб да соль. – И голос тот же, просто с ума сойти. Прислонился к косяку и потянул из кармана «Беломорину». Лет двадцать этих папирос не видел.
- Сидай к столу.
- Да не, благодарствую, уже заправился – и уже ко мне обращаясь – с приехалом вас. Вещей то много, а то у меня багажник забит?
- Чемодан… ну и все.
- Ежлив чаи гонять с нами не будешь, иди на воздух смолить.
- Ладно, я машину к переезду подгоню.
Шофер вышел, а я не удержался и спросил у Митрича
- Это… он кто? Как хоть звать?
- Да его никто и не знат здесь. И имя у него чудное, не нашенское. Приезжат, кода надобность. А так… нездешний он. Так что ничо про него не скажу. Сам скажет, ежлив захочет. Вот так. Да ты ишь, ишь, кода еще придется – поди, дорога длинна. Матря, ты чего-нито собери на дорогу.
- Не учи, сама знам.
Матрена, баба здоровая, румяная да мясистая. Только что угрюмая какая-то, неприветливая. Так и не присела к столу, больше у печи колдовала. Это первый раз она голос подала. И тоже… очень знакомая интонация. Но видимо, стал я привыкать к странностям, принимаю как должное. Только глубоко внутри какая-то настороженность от неизвестности, наверно – непонятно, что еще впереди ждет. И не может пока в голове уложиться… вагон и Эйнштейн… другой вагон, одиноко брошенный, отцепленный от состава посреди степи… и…
- А как же все-таки с вагоном будет? – не удержался, спросил.
- С вагоном, стал быть?.. А кому надо, когда надо, то и заберет.
- А как же обратно возращаются? Тоже здесь садятся на поезд?
- А обратно, я думаю, как-нибудь по-другому… може иропланом. Или еще как. Не знаю. Я ж тебе говорил, второй день я туточки.
Через пятнадцать минут я уже сижу на заднем сидении «Победы». Тоже вот еще… а впрочем, машина, как машина, почти как новая. Рядом покоится мой чемодан, сверху кейс. Яблоко и бесполезный будильник я положил в карман ветровки.
- Ну, что, поехали? – глянул на меня через зеркальце шофер и, не дожидаясь ответа, чмокнул губами – но-о, родимая.
Минут через пять, пропылив по единственной улочке небольшой деревеньки, выехали на перекресток… со СВЕТОФОРОМ! Направо и налево тянется идеально ровное асфальтированное шоссе в одну полосу. И ни одной машины.
На светофоре горит красный. Остановились и стоим… минут десять. Шофер не нервничает, я, глядя на него, тоже как-то спокойно воспринимаю эту здешнюю нелепость цивилизации. За дорогой тянется, уже начинающее желтеть пшеничное поле. Рядом с колесами нашей машины в заросшем бурьяном кювете, шуршит какая-то своя жизнь, над бурьяном носятся стрекозы, белые бабочки-капустницы, жужжат шмели. День собирается быть жарким.
Наконец, мое терпение мне изменяет, и я подаю голос
- Так всегда бывает? На черта он здесь?
- Положено… как будет можно, так и поедем.
- Давай хоть знакомиться, а то как-то…
- Можно. Только я знаю, как вас зовут – Николай Львович. Правильно?
- Верно. А откуда?
- Доложили. Ну, а меня… меня зовут Сталкер.
- Как-как?
- Вот все так, как вы… «какают» - Сталкер. Так батя назвал.
- А ты читал?..
- Не доводилось. Стругацкие вроде бы мое имя позаимствовали для своих сочинительств. Или батя у них, не знаю. Я вообще ничего не читаю – баловство все это. У отца от книг шарики за ролики завернулись, так что я не хочу его повторять. У меня свой путь в жизни.
- И какой же твой путь?
- Как какой? Пользу обществу приносить. Вот и дело мне доверили, а это доверие еще заслужить нужно. Через это дело и польза
Ответить
Удалить