путаю, душу нельзя поместить в камеру, она всегда свободна.
Пифия только чуть виновато улыбается и не говорит ни слова.
- Хорошо. Пусть будет так. Только мне будет нужна твоя помощь. Там, на арене.
Пифия побледнев кивает, закрывает глаза и отворачивается к стенке. Мне кажется, что она плачет.
За мной приходят.
Я аккуратно укрываю Пифию подобием пледа и снова иду на суд.
После перерыва опять прокурор, но уже со своего места зачитывает материалы следствия.
- Судебно-медицинской экспертизой установлено, что Невидова Анастасия Филипповна действительно перед смертью была беременной. Подсудимый, как вы можете объяснить этот факт? – прокурор сверлит меня глазами.
- Я едва был с ней знаком. И если вы утверждаете, что… могу сказать, что к ее беременности, и даже к связи с ней, я не был причастен.
- Я не буду зачитывать отрывки из дневника этой девочки, с материалами следствия вы сможете познакомиться отдельно. Но могу сказать, что из записей в этом дневнике следует, что вы находились с ней… в интимных отношениях.
- Если один единственный поцелуй вы называете интимными отношениями, то…
- А из показаний постового милиционера, видевшего вас с ней в день ее смерти, ваша встреча утром того дня у гостиницы была встречей двух любящих, или находящийся в очень близких отношениях людей.
- Да поймите же, мне сорок лет, а ей было всего ничего. Я не мог себе этого позволить. Вы понимаете? По морально-этическим соображениям. Надеюсь, это можно принять во внимание? И если бедная девочка придумала себе любовь.
- Беременность придумать нельзя. Она или есть, или ее нет.
И тут Жофрей, до этого понуро сидящий после перерыва, подает голос.
- Ваша честь. Господин прокурор, прошу дать мне слово.
- Говорите.
- Это я. Это я во всем виноват. Князь, вы уж простите меня, но так вот вышло. Если хотите, то я лишь выполнял…
- Изложите свою мысль подробнее.
- Я признаюсь. Я имел с Анастасией половую связь. Несколько раз. Первый раз, сразу после диспута в ДК ГКХ. Тогда ей было всего четырнадцать лет. Через год я снова был с ней в интимной близости, два раза. За городом у реки и после посещения студенческого кафе. И, наконец, в тот день… были три эпизода. Возле недостроенного цирка. На озере, на катамаране. Потом у нее дома, на кровати ее родителей.
Это совершенно неожиданное признание взрывает зал, а меня повергает в шок. Первой мыслью было подойти и убить. Но что это меняло? Да, ничего. Ничего не меняло. Я просто поднял руку, прося слова. Когда шум стих, я сказал тихо
- Я виновен в ее смерти. Я признаю это. Я понимаю теперь, что руками, этого негодяя, что сидит рядом со мной, я толкнул девочку под машину. Я признаю это, чего вам еще?
В полной тишине я сел на место.
Судья задумчиво покрутил свое ухо, наклонился к микрофону
- На сегодня заседание закончено.
Секретарь дежурно сказал
- Прошу всех встать. Завтра заседание будет продолжено в десять часов утра. До завтра
Спал я этой ночью или нет – не помню. Я ворочался с боку на бок, мелькали перед глазами клочья прошедшего дня, забывался и что-то кричал в полусне. Помню, что вставала Пифия и поила меня водой из жестяной кружки, зубы стучали о край кружки. Было очень душно и трудно дышать.
Помню, очень жалел, что Жофрея поместили в отдельной камере. Я не собирался его убивать. У меня было желание узнать его поближе. Выяснить, каким образом он выдает себя за мою Сущность? Как это вообще возможно? Я понимал, раздвоенное сознание, сознание не осознающее (бред какой) себя в обеих половинах, но чтобы вот так, одновременно находящееся в двух местах одновременно? Это слишком. И получается тогда, что все преступления, предъявленные мне, совершал все-таки он? Я же при этом оставался весь такой чистенький и пушистый. Или все-таки это я сам? Что там дальше «за мной» значится? Изнасилование? Этого еще не хватало. Мои отношения с противоположным полом имели проблематичный характер, но не до такой же степени.
Под утро, сложно сказать, когда – в камере не было окна, я забылся. В этом забытье ко мне, приходила Ева. Она просто сидела рядом со мной на топчане и молчала. Я же не мог даже пошевелиться. Я пробовал ей что-то сказать, спросить, но ни одного звука из меня не выходило. Эта невозможность наполняла меня неизъяснимой тревогой и как будто бы даже физической болью.
Меня разбудила Пифия. Мне было страшно неловко совершать утренний туалет в ее присутствии. Потом она поливала мне из кружки, и я кое-как умылся. К принесенному завтраку, я так и не притронулся.
Самое главное – за эти полчаса, с момента, когда она меня разбудила, до того, когда за мной пришли – мы не сказали ни одного слова. Мы молчали. И это молчание каким-то образом означало согласие. Согласие в чем? С чем? С неизбежностью происходящего? С моим медленно вызревающим решением? Ни тогда, ни после я не смог до конца этого понять. И уже не пойму никогда.
На арене гулял сквозняк, и я мгновенно продрог. Зал постепенно наполнялся. Все двери были открыты настежь, в проемах дверей виден был серый дневной свет, и я услышал, что на улице идет дождь. Это шуршание дождя, мокрые зонтики, с которыми входили «присяжные» в зал, и даже этот сквозняк, наполняли меня жизнью. Даже озноб, который меня колотил, наполнял меня появившимся желанием вырваться отсюда. На секунду представил себе – вот я сейчас вдохну огромное количество этого прохладного свежего воздуха, потом вдохну еще немного, еще… стану легче воздуха и смогу взлететь. Да, взлететь и покинуть этот цирк. Что будет дальше, я не успел придумать – опять зажгли полный свет, и на какое-то время я снова перестал видеть половину амфитеатра.
«Гипоталамус» сегодня был рассеян. От вчерашнего добродушия не осталось и следа – вероятно, ему тоже плохо спалось. Жофрея привели, как только дали свет. Его костюм был изрядно помят, бабочка отсутствовала. Он не сел на куб, остался возле решетчатых дверей, опустился прямо на опилки. Я не успел перекинуться с ним ни одним словом, да и желания такого теперь не испытывал.
Долго шла перебранка между прокурором и защитником по поводу различных нарушений в дознании, в процессуальных вопросах. «Гипоталамус» изредка стучал свои молотком и говорил «Отклоняется» или «Принято». Я рассеянно рассматривал присутствующих. Сегодня в зале было на треть меньше народа. Похоже, мое дело уже перестало вызывать интерес публики. Вернули меня к происходящему слова прокурора
- Ваша честь, разрешите мне обнародовать видеоматериалы по второму пункту обвинения – изнасилование.
- Разрешаю.
Прокурор снова потер пальцем переносицу и кашлянул в кулак
- Ваша честь. Я хочу теперь обратиться к присяжным. Дело в том, что материалы эти носят, как бы это назвать, физиологический характер, а потому нами произведен некоторый соответствующий монтаж, дабы скрыть некоторые элементы порнографии. Впрочем, сохранен и первоначальный вариант, без монтажа…
О, Господи, что они хотят показать? Что они накопали? Что сочинили?
- Ваша честь, я протестую! Незаконная съемка действий моего подзащитного. Это нарушение прав интимной жизни…
- Протест отклонен. Господин прокурор, я не могу решить, какой вариант вам показывать. Думаю этот вопрос можно решить простым голосованием присяжных
Уже интересно. Голосование «за» или «против» порнографии? Это что-то новенькое. Ну-с, господа присяжные, как вы относитесь к «клубничке»? Среди вас, я полагаю, много семейных пар. Как вы потом будете смотреть в глаза друг другу? Или вас это только возбудит?
Подавляющим большинством поднятых рук, зал проголосовал – «без купюр». Что и следовало доказать – что запретно, то и…
По команде прокурора, сверху, из-под купола опустили огромный куб. Четыре экрана на четыре стороны. Опустили так низко, что я оказался внутри этого куба и не мог видеть происходящего в зале. Но по хлопанью сидений, понял, что «народец» перемещается по залу в поисках мест удобного обозрения.
Выключили свет и сразу же включили одновременно четыре проектора. Пошло «кино».
Уже через минуту я закрыл глаза и стал молиться лишь о том, чтобы все это, наконец, закончилось.
На экранах был действительно я. Я и… Рита. Вернее, сначала Рита, а потом другие женщины, молоденькие девушки, почти девчонки. Эпизоды были похожи – погоня, поимка, разрезания в клочья одежды и само насилие при сильном сопротивлении в самых невероятных позах… и, что самое главное, с ужасающими подробностями… и эти крики о пощаде… и стоны…
Пытка
Ответить
Удалить