богам обратно. Якобы получил соответствующую повестку. Мол, побыл среди людей и хватит, ишь, раскатали губы вечно упиваться его мудростями. Философ поднялся к кратеру вулкана Этны на Сицилии, да и бросился сверху в раскалённую клокочущую лаву, полагая, что полное отсутствие его останков должно же будет внушить людям мысль о его действительно божественном происхождении. Что и придаст дополнительный импульс бессмертия его философскому учению.
Над этим фактом потом много потешался Диоген Лаэртский, поскольку на краю кратера Этны всё же остались бронзовые сандалии Эмпедокла, которые чётко указывали на то, что никакого божественного вознесения тут не произошло и повестки не было. Эмпедокл просто бросился вниз, вот хитрюга и обманщик. Банально покончил с собой, как самый обыкновенный стоик «вернул билет Творцу». Эка невидаль! Такими философскими но честными самоубийцами были не только Сократ, Платон и Аристотель, но и почти все философы стоики, включая самого известного из них Луция Аннея Сенеку младшего. Его к самоубийству принудил жестокий император Нерон, обвинив в подготовке убийства его матери, хотя в действительности сам её и прикончил. Другие великие философы древности в кратеры вулканов также не бросались, возносясь священным пеплом к небесам. Они просто выпивали растительный яд, кто аконит, кто цикуту. «Сандалии Эмпедокла» остались в истории лишь первым символом тщетности любых, даже самых упёртых человеческих потуг казаться равным богу. Как ни старайся, но всё равно наследишь и да ещё и обделаешься в этом как простой смертный!
Зигмунд Фрейд, отец психоанализа, первым всё в людской жизни, а также истории объяснял сублимациями основного инстинкта и был за это проклинаем служителями, как бога, так и сатаны. Он бежал от Гитлера в Америку, спокойно оставив часть своего семейства погибать в нацистском концлагере, но сам от смерти всё же не спасся. Догнала вслед посланная Люцифером онкология, рак нёба. 23 сентября 1939 года он приказал своему лечащему врачу провести с ним эвтаназию. Элегантное медицинское самоубийство, как бы чужими руками, но всё-таки по собственной воле. Поэтому оно его не спасло. Ни чёрта, ни бога никогда не проведёшь. И мысли и дела - всё знают наперёд. Поэтому Фрейд неизбежно оказался среди суицидников во втором круге преисподней. И до сих пор сполна хлебает жёстко причитающийся здесь удел до самого до бесконечного конца. А вот академика Павлова, его антагониста, рядом не было.
Довольно часто омерзительные людские пороки оказывались близкородственными, гомоморфными, друг от дружки отпочковавшимися, произошедшими. Поэтому они часто шли комплектами, в сборе или просто миксами, то есть, в смеси. Насильники – они же в том ассортименте развратники, а одновременно игроманы и закономерно самоубийцы. Таков был весь местный контингент. Про игроманов вероятно следовало бы добавить про того же Достоевского, в результате большого проигрыша в казино вынужденного написать роман «Игрок» и отдать весь гонорар в счёт уплаты долга. Основатель русского литературного языка, А.С.Пушкин, «наше всё», также проигрывал свои литературные гонорары, а также государево жалованье, поскольку считался камер-юнкером, придворным генералом. Царь якобы очень ценил его творчество, а особенно неотразимые прелести его жены Натальи Николаевны. У полиции среди заядлых картёжников Петербурга Пушкин числился за номером «36». Однажды пьяный гений поставил на кон пятую главу недописанного «Евгения Онегина», но всё же сумел отыграться и вернуть её себе. Это та самая, ключевая глава в его великом поэтическом романе, в которой герои вдруг ожили и стали выходить из-под контроля автора, каждый со своими поступками, со своим норовом. Когда Пушкин жаловался другу князю Петру Вяземскому: «Татьяна-то моя что учудила! Замуж вышла, представляешь?! А меня и не спросилась!». Но как могло быть иначе?! Ты же успел девушку в карты проиграть, чего после этого можно от неё ожидать?! Конечно, уйдёт к другому.
В столичной полицейской картотеке про такое «наше всё», проматывающее свои великие творения, отмечено «не поэт», не даже «камер-юнкер» или «муж фрейлины Наташи Гончаровой», за красоту или за какие-то другие личные сокровища приравненной императором к великим княгиням. Нет-нет, великий поэт был там отмечен просто и весьма обыденно, строго по заслугам: «Пушкин, известный игрок». Он сам про себя так честно и написал: «Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон… среди детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он!». Фаддей Булгарин, издатель «Северной пчелы», подтвердил это мнение, так отозвавшись на гибель литературного соперника: «Жаль поэта.., а человек был дрянной. Корчил Байрона, а пропал, как заяц».
После смерти Пушкина все его долги, в том числе и за шлюх известным борделям (!), выплачивало государство. А потом император отвалил добавочные пятьдесят тысяч золотом на посмертное издание всех произведений «известного игрока и дрянного человека за номером 36» и таким образом, раскрутил его, сделал «великим», тем самым «нашим всё». Однако в люциферовой канцелярии при распределении вновь поступающих людишек «кого куда», как во всякой канцелярии, подошли к этому делу сугубо формально, то есть, куда более объективно. Если уж полицейское управление российской империи в своей картотеке определяет этого деятеля лишь как «известного игрока», так чего нового придумывать дальше, куда его определять, в какой круг?! Спору нет, игрока – к игрокам, куда же такого остаётся запихать?! Только туда. К своим. Преисподний круг номер два, как зайдёте, справа на большой верхней полке все эти гении и пребывают, в карты режутся, наказанные своим основным жизненным недугом, доведённым до предельного технологического совершенства. В том числе и тридцать шестой номер.
Как известно, любая технология инстинктивно оценивается человеком как наказание. Отсюда и луддиты и всё такое прочее. Заядлый игрок камер-юнкер Пушкин по лицейскому прозвищу «Сверчок» и в аду продолжает самозабвенно резаться в карты со своими друзьями - графом Фёдором Ивановичем Толстым по прозвищу «Американец», бароном Антоном Антоновичем Дельвигом по прозвищу «Тося» и князем Петром Андреевичем Вяземским по прозвищу «Асмодей» (иначе адский дух, старейшина бесов). Конечно, картёжничают они мысленно, на уровне лептонных взяток и прочих виртуальных пассажей. На кон в нематериальном мире все они могли и могут ставить только свои нематериальные субстанции, а именно новые духовные произведения, стихи там, повести, поэмы всякие, и прочие пока нераскрученные излучения собственных сущностей, без раскруток никому и здесь не нужные, кроме их самих. Но сколько прибытков могло бы принести всё это духовное богатство?! Так сразу и подумал, узнавший об этом, Ивайло Полубояров, хитроумный майор спецназа ФСБ, неизвестно зачем посланный шариться по преисподней в поисках непонятно чего или кого. Но до сих пор даже напарнику своему так и не раскрывший истинной миссии их рейда в преисподнюю. Формально, да - предателей ловить, девушек спасать. А там, поди проверь!
Лев Толстой ненамного отставал от предшественников. При жизни он уверенно проиграл в карты часть своего огромного имения «Ясная поляна». Наверное, смог бы и намного больше, потому что средства имел действительно ощутимые, но его всегда останавливала жена Софья Андреевна, движимая интересами детей, многочисленных и совершенно никчемушных, как и полагается отпрыскам гениев. А вот жена Достоевского Анна Григорьевна не всегда могла справляться с буйным нравом Фёдора Михайловича, отменно закалённым сибирской каторгой, поэтому периодически и отпускала его к беспрерывно дорожающим девочкам.
Из всех гениев по этой весьма неприятной, игромано-блудливой статье попавших в ад, более всех преуспевал при жизни великий философ, отец детерминизма и механистического материализма Рене Декарт, наиболее удачливый игрок в баккара, ради которой он порой забрасывал и свою любимую математику. Но и картёжная удача ему мало помогала, всё равно попал туда, куда все, потому что всё остальное в жизни у него складывалось неудачно. Карты словно бы перетянули к себе всю остальную жизненную энергию и удачу. Как истинный философ он понимал это и сам по себе ощущал, что везение – слишком короткое одеяло и человеку по жизни никогда не стоит его к себе насильно притягивать или лукаво зазывать. Один из постулатов его философии так и гласит: каждая неудача, каждая болезнь, даже мимолётная горечь от неудавшегося или просто так несвершившегося замысла или поступка – это всегда ступенька только вниз, в преисподнюю, а обратно хода никому нет и быть не может. Люди обречены туда падать, в крайнем случае, своим ходом спускаться, держась за стенку. Если всё-таки достаётся падение, то вопрос упирается лишь в то – как именно они упадут в эту с рождения уготованную им бездну: отвесно, даже не пытаясь за что-либо зацепиться и замедлить слишком стремительное вертикальное обрушение, или всё-таки по наклонной, как на саночках с горки. В последнем случае хотя бы остаётся возможность изменить градус наклона того спуска. Быстро человек туда соскользнёт или будет съезжать долго, иногда мучительно, а когда и с некоторыми остановками хотя бы для перевода сбитого дыхания. Кроме того снижаться можно и кругами, к примеру, в неспешном штопоре или медленно теряя высоту, по припортовой глиссаде, строго ориентируясь на посадочные огни преисподней. Естественно с выпуском закрылков и шасси, чтобы всё как положено. С подачей трапа. Встречающим Люцифером с цветами и его суккубами, скандирующими вдоль ковровой дорожки: «Добро пожаловать в ад!».
Биографами «сих великих мира сего» иногда считается, что игровой абстинентный синдром у всех без исключения гениев является маркером их гениальности, её своеобразным триггером, стартером и соответственно самой судьбой. А потом и роковой Пиковой Дамой. В таком случае окончательное решение остаётся за тем, каким получится уход на тот свет. Это зависит исключительно от внешнего случая, от конкретных обстоятельств игры, от закона случайных чисел, от теории вероятности. Поэтому вопрос детерминации, обусловленности последнего шага гениев в небытие всегда остаётся открытым: как именно они сходят в свою геенну - сравнительно благополучно, по наклонной медленно сползают в свой ад или же срываются отвесно, словно бы внезапно оступившись. И тогда мгновенно, буквально на ровном месте мгновенно канут в него. На исчезающих витках финала такое зависит конечно не от них, а исключительно тех преисподних диспетчеров, кто управлял и управляет всё-таки попавшейся им судьбой необычного человека.
Всенародную славу несчастным гениям иногда парадоксально запускала именно такая, отвесная, стремглав пропадающая, откровенно «заячья смерть», без которой судьбе гения бывало просто никуда, иначе не прославиться. И гении противоположного склада, которые слишком долго сражались с судьбою, методично изматывая свою смерть и медленно уходя в неё, всё же не вызывали столько боли, сострадания и жалости к себе и потому не настолько
