околдовавшая весь мир, всё-таки нашла её, но не на Земле, не среди людей, а именно под землёй, в аду. Только она была способна на такое - из всего пытаться извлечь пользу, в том числе и из своего великого материнского горя. Лишь с помощью верховной суккубы, «валькирии ада и революции» Ларисы Рейснер ей это по-настоящему удалось. Сначала в первый раз. Наверняка получится и во второй.
В глубине преисподней, прорываясь к поверхности Земли, Эдит Пиаф была твёрдо убеждена, что её возлюбленный боксёр Сердан, как погибший в авиакатастрофе, то есть, будучи невинно убиенным обязательно должен пребывать в раю. Поэтому пока они находились в небытии, неплохо было бы по знакомству слетать и в царство небесное, располагавшееся где-то там поблизости, может и по соседству. Но только сверху. Да и забрать его оттуда вместе с утонувшими в Сене детками Эдит. Однако потом в случайном разговоре с той же верховной суккубой преисподней вдруг выяснилось, что указанный боксёр находится не где-нибудь, а именно в седьмом круге ада, в качестве самого настоящего убийцы. Какая несправедливость! Могли бы и воссоединить пару. Впрочем, Эдит, выросшая с трущобах среди проституток и киллеров, такое снести всё же смогла.
Наконец обнаружив в седьмом круге друга своего сердечного - Сердана, с которым оказывается, ничего не ведая, почти сто лет бок о бок претерпевала все муки загробные, она пока что на лептоньем, шелестящем языке сразу же допросила погибшего возлюбленного. Притом с пристрастием: мол, как же так, я думала ты просто боец по правилам, а ты на самом деле душегубом элементарным оказался, апостол Пётр говорит, что на стрелки бандитские ходил?! Сердан покаялся и обо всём рассказал. Оказывается сразу после гибельной для него авиакатастрофы он, как и положено невинно пострадавшему, заявился прямиком к воротам рая, на ресепшн к этому самому апостолу Петру. И говорит, так, мол, и так. Мне бы в рай надобно бы пройти, невинно убиенный я и к тому же боксёр, бью, но не убиваю. На что Пётр его всё равно завернул, как миленького. Так и сказал, сочувственно поджимая губы: «А ты куда пресси, невинный ты наш?! Забыл про свои подработки на стрелках и прочих разборках при бандах?! Скольких ты отправил прямиком ко мне сюда с помощью своего коронного прямого справа?! Забыл, убивец окаянный?! Так что тебе совсем в другое учреждение! Вали отсюда! Не оскверняй невинных своим зловонным хуком!». Когда же Сердан, понурившись, взял курс на преисподнюю, апостол Пётр промолвил в напутствие: «Прости друг! Слишком часто приходится заворачивать раскатавших губы. Дорога в ад почти всегда начинается у врат рая! Запомни! Впрочем, тебе у нас всё равно бы скучно стало! Никому и не врежешь от души!».
Естественно, перед экстрадицией обратно на Землю Эдит уговорила Ларису забрать с собою в принципе не столь уж и грешного Сердана. Но затем вспомнила и о самой первой своей боли и всепоглощающей по жизни загубленной любви, о двоих своих детках, утонувших в машине, некогда рухнувшей с моста в Сену. Как можно было матери оставить их на том свете?!
Пиаф упросила верховную суккубу Ларису всё-таки слетать к раю за детками, иначе ей и новая жизнь покажется прежним мучением. Тронутая Лариса всё же отнесла её вместе с Серданом к вратам рая. Апостол Пётр известный всем верующим не одной лишь твёрдой, но и мягкой, добросердечной стороной своего характера, был до глубины души тронут безмерным горем матери. Она даже спела апостолу свою знаменитую песню про две светлые детские головки, окружённые зловещим чёрным окоёмом, долгое время потрясавшую и заставлявшую рыдать всю Францию, а за нею и весь мир. Тут Пётр сам растрогался окончательно, также расплакался и, вытирая слёзы ниспадающей лентой апостольской тиары, вынес неутешной матери её погибших деток, прямиком из детского отделения. Но разумеется строго в лептонном состоянии, поэтому впоследствии и их придётся обязательно витализировать. Так приказал сам апостол, ибо чисто в ангельском состоянии никто на Земле не выживает. Именно это впоследствии Лариса, находясь в базовом лагере опергруппы ФСБ под Эльбрусом, почти профессионально и проделала, удачно воскресив детишек вслед за их матерью. Только таким образом семья Эдит Пиаф смогла наконец воссоединиться. Однако петь об этом она всё равно была уже не в состоянии, да и получилось так, что в принципе теперь и не о чем. Людей трогает в основном чужое горе, но никак не счастье избавления от него. Как будто все они давно живут в аду, разве что тёплые покамест неизвестно почему.
Потом апостол кинул строгий взгляд на Сердана, ранее побывавшего здесь у него. Тот сразу сделал вид, что давно и резко исправился, а теперь, мол, за хорошее поведение и участие в художественной самодеятельности вышел по УДО. Тогда ладно, иди! Никому не буду сообщать. Так сказал всё понявший апостол Пётр, не желая разрушать идиллию наконец воссоединённой семьи: мамы, деток и соответственно папы, какого никакого, вдобавок боксёра, а всё-таки. Куда ж без него, полезного животного, комплект-то получится неполный. А Пётр всегда любил и любит во всём порядок, это все знают, за что и уважают. Поэтому всё у Пиаф и образовалось наилучшим образом. Теперь можно было лететь хоть в Мехико, хоть в Монако, а уж потом и на Пляс Пигаль, отрываться по полной.
Когда, из рая убывая в свой ад, они уходили в лучах закатного солнца, взявшись все четверо за руки: мама, двое деток и папа-боксёр, растроганный Пётр снова смахнул и промокнул непрошенную апостольскую слезу. Классика жизни есть классика, за это небытие её так и любит. Однако Пётр как-то упустил из виду, что лишь побывав аду, во тьме, они смогли вочеловечиться обратно, обрести, ну или вернуть, настоящую любовь и семью. В раю же такие фокусы не проходят. Туда уж если попал, то навсегда. Детки - исключение. Сначала они ангелы. Потом устраивают ад вокруг и постепенно превращаются в людей.
Как правило, любая истина со временем всегда опускается за скобки, тем более, похожая на эту. Люцифер точно бы раскрутил и такую пропагандистскую мульку в собственных интересах. Однако подобными пиар-ходами он по-прежнему не владел или, скорее всего, до такого просто не опускался. Может быть, по причине того, что откровенно брезговал. Но возможно и потому, что не видел в них особого смысла и толку. Впрочем, и в таком случае, продолжая эту логику от лукавого, следовало бы признать, что каждая семья по сути не есть воплощение любви господней, но напротив – как раз результат хорошо проделанной работы преисподней. Поскольку же «он и она одна сатана», то и каждая семья всегда есть частное подобие ада. А вовсе не рая. Кто же будет отрицать, что по-настоящему крепкая семья лишь тогда, когда папа, словно чёрт с рогами, мама - милая, добрая, но всё же верховная суккуба своей преисподней, а детки – из гитлер-югенд. И только бабушка с дедушкой проходят по совершенно другому ведомству, у которого кроме ангельской любви и всепрощения к ним ничего не осталось. А всё потому что за ними ничего плохого давно не числится. Вот они-то как всегда на своём горбу в кромешном аду всех и вытягивают к счастливой жизни. За то все грехи им и списаны. Хватило бы только пенсии, которую президент всё время обещает повысить, да почему-то забывает это сделать, теперь вот на тяготы войны ссылается. Даже обещал по сто тысяч к золотой свадьбе каждой бабушке и каждому дедушке подарить. Но это было настолько смешно, что этому Хоттабычу на этот раз вообще никто не поверил. А кто поверил и всё же пришёл за подарком, у того, чтобы его получить, кроме как потанцевать под ёлкой, потребовали также справку из венерологического диспансера, все дипломы, минимум десять похвальных грамот за полвека супружества, трудовую книжку и рекомендацию рабочего коллектива, давностью не более двух недель.
Глава 29. Тихо шифером шурша.
Конечно, всё пошло не так, как предполагали Гитлер и Сталин. Поначалу в Кремле приняли вовсе не их, а ставших более знаменитыми непосредственных героев сверхдальнего броска в глубины преисподней - оперативников спецназа ФСБ, майора Полубоярова и капитана Хлебникова. После вручения в Георгиевском зале высоких государственных наград и соответственно знаков и регалий их новых высоких и специальных званий, умеющий не хуже Люцифера очаровывать и покорять всех и каждого на своём пути, Верховный Главнокомандующий принял своих героев у себя, удостоил личной аудиенции. Там он предложил обоим вновь произведённым офицерам присесть возле его большого стола с величественными инсталляциями, состоящими из символов наивысших государственных полномочий и регалий. Дремавший византийский орёл за спиной главкома проснулся, встрепенулся и стал внимательно прислушиваться к потрясающей беседе правящего цезаря Третьего Рима со своими подчинёнными.
Когда новоиспечённые генералы присели и притихли в предвкушении новых наград и продолжения золотого ливня пополам с манной небесной, хозяин высокого кабинета по своему обыкновению сделал нестандартный ход. Предложил обоим удачливым первопроходцам честно, как на духу, изложить проведённую операцию, какой они её видели с самого начала, в середине и по завершении. Вот только чтобы на самом деле честно, без утайки! Осознали ли они до конца действительный смысл и назначение того высочайшего государственного задания. В частности, какой им увиделась общая, стратегическая, а также тактическая обстановка в самой преисподней, а затем и вне, каковы перспективы дальнейшего развития царства мёртвых. Проще говоря, высший руководитель страны призвал своих храбрецов, посланных фактически на убой, честно сознаться, почему их всё-таки в аду не сожрали, как именно удалось вырваться из пасти Люцифера, что они обо всём этом узнали интересного и необыкновенного, что думали тогда, когда их проглатывали волны преисподнего неистовства. Немаловажно было бы также узнать, что они думают сейчас о своём безусловном подвиге, нужен ли он был на самом деле, оправдан ли. Наконец, что конкретно им нашёптывали «доброжелатели» внутри страны перед началом запредельно рискованной экспедиции и что они же говорят в данный момент, когда первопроходцы оказались на коне и под сенью благодарного им орла двуглавого. Главное, чтобы победители и сейчас ничего и никого не боялись, не стеснялись в оценках, и сообщили своему вождю всё-всё, как оно было и как оно есть.
Обоим любимцам фортуны такое доброе, участливое, но всё-таки немного двусмысленное предложение Верховного главкома на волне эйфории, охватившей обоих после необыкновенно высоких наград и званий, нисколько не показалось странным или даже тревожным предзнаменованием чего-то другого, чем просто продолжения зарядившего благодатного дождя с небес. Напротив, с открытой душой, действительно как на исповеди, они и вправду по самой полной форме выложились перед заранее им всё позволившим и авансом всё простившим высшим начальством. Только поэтому как оно с ними произошло, так всё взяли да и вывалили. Один к одному. Нате, кушайте! Только не обляпайтесь. А чего теперь стесняться, тем более, когда именно об этом по-доброму просят, а весь мир, повизгивая, ждёт
