Другая строчка начиналась с заглавия «Муромские» и перечислялись всего два имени: Вера с пояснением в скобках «то ли троюродная племянница, то ли «седьмая вода на киселе» и «Шурка-пострел». Этот был без всяких пометок.
Саша-младший сообразил, что речь идёт о тех, кто уехал в Америку и там пропал. Ладно!
Новая строка была короткая: Александр Витальевич. В скобках, чтоб не было путаницы, «я сам». И короткая приписка «детей нет».
А вот и последняя строка: Нина (сводная сестра), Алексей (муж), Лиза (племянница). Снова приписка: «вероятно, бездетная». Закрывалась строчка большим знаком вопроса.
Вот этот знак вопроса и потряс Сашу младшего! Выходило, что он - знак вопроса. То есть он как бы допускался на уровне вероятности! То есть его как бы нет! Он, Александр Алексеевич существует только лишь в виде вопроса! А может его просто нет!? Вместо него есть только Лже-Шурка, мнимый белокурый гений и биржевой спекулянт! «Знак вопроса» горестно вздохнул. Как бы сказала тоже отсутствующая в списке «внучка», полный треш!
***
Александру Витальевичу, если бы он даже был в курсе переживаний юного своего тёзки, было глубоко на них наплевать вообще и в частности сейчас, поскольку он, сидя в своем самодвижущемся кресле перед картиной Лейтенса, был погружён в глубокое раздумье о причине того неподдельного интереса, которое проявила эта самозванка. Так живо, буквально пожирая глазами, разглядывать полотно мог только человек, имеющий очень личные чувства к этому в общем-то заурядному зимнему пейзажу. Не всякий сразу определит, что перед ним Лейтенс или отличит его от, скажем, зимнего пейзажа Брейгеля. Тем более, что ошибиться можно было легко, так как тут же рядом на стене висели работы других фламандцев. Откуда у поколения зуммеров такое удивительное понимание живописи чёрт знает какого века, тем более той работы, которой никогда не было в залах Эрмитажа или Пушкинского музея? Промучившись этими вопросами и не найди ни одной удовлетворяющей его догадки, старик погрузился в воспоминания.
Так бывает: день сегодняшний заводит тебя в такой глухой тупик, такую пустыню египетскую где никого нет, где некому подсказать выход из морока. Только сфинкс скорчит адресованную тебе гримасу, да ещё глумливо моргнёт пустыми глазами, мол «видишь, что натворил!». И ты теряешься, не находя, что возразить, и отступаешь прочь, чтобы малодушно укрыться в своём прошлом, где всё уже произошло, где загадки решены, где все дороги пройдены, а возможные их повороты и несовершённые тобой порывы остались незамеченными или счастливо забыты.
