- Мил друг, ты еще не замерз окончательно? Глядя на тебя, и я начинаю дрожать.
- Уйди!
- Вот уж, уволь. Я не затем здесь. Мне до жути интересно посмотреть, как ты тут будешь изображать мировую скорбь.
- Я прошу!.. Христа ради, уйди.
- И не проси, все одно… глупый ты человек, как я посмотрю. Я всегда был о тебе лучшего мнения. Столько всего перечитал, передумал, а когда самого прихватило, так через весь город и полетел сломя голову. Да нет ее здесь, поверь уж мне-то. И давно уже нет. Так только… место… символ, не более. Предлагаю переместиться куда-нибудь в тепло. В ресторацию, например. Отдельный кабинетик взять, доброе вино и… извини, чуть было не сказал, девочек… Поехали, помянем отошедшую. Ей сейчас совсем неплохо там…
- Где там?
- Ну вот, узнаю теперь… мы же уговаривались, что о том, что за пределами бытия здешнего, ни словечка… до срока.
- Я ее люблю… любил.
- Ну, так в тепле о любви и поговорим. Страсть люблю разговоры об абстрактных идеях, неопределенных ощущениях. Ты, в какой стороне возок свой оставил?
- У лавры… кажется.
- Тогда нам направо. Еще бы немного и совсем темно стало, по сугробам ты тут долго в темноте барахтался бы. Кстати, не желаешь взглянуть налево? Вон туда. Тоже вот… еще одна свежая могилка, памятника пока нет. Знаешь, чья?
- Мне теперь дела нет до других.
- Тебе очень любопытно будет узнать – Федора Михайловича.
- Достоевского?!
- Его самого. В один день с твоей супругой преставились… Осторожнее, не упади в могилу, это пока не твоя…
- Доброго здравия, Глеб Павлович! Давненько у нас не были.
- Здравствуй, Козьма. Отдельный кабинет и ужин на двоих.
- Извольте-с, с нашим почтением. Позвольте вашу шубу.
- Прошка, помойная харя, слыхал? Рысью, язви твою душу. Все лучшее тащи. Ужин Фатюнину в восьмой.
- Козьма Петрович, я слыхал, на двоих ужин-то?
- Ничего ты не слыхал. Услышишь, когда я скажу. И смотри у меня с чаевыми… не балуй, не попутай карман, в ветошку сотру.
- Как можно-с, Козьма Петрович! Уже лечу…
- Хм, мне показалось, что ты и впрямь начал меня принимать за нечто, на самом деле существующее? А между тем…
- Не философствуй и… не цитируй… это пошло.
- Как скажешь. Только я…
- Лучше скажи, это твоих рук дело?
- Это ты о чем?
- Это ты устраиваешь вокруг меня пустоту. Стоит только с кем-то мне…
- Так тут же оне и помирают? Какая жалость. Вот как перед Богом – и в уме моем такого не было. Тут силы помимо меня… со мной не советуются. Что ты будешь тут делать – интриги и у нас в ходу. Как водочка? Не разобрал пока? Так ты еще прими, за упокой Софьи Григорьевны. Душевная была женщина, ничего не скажешь. И ведь любила тебя, как кошка, все прощала. Всю твою холодность чуть ли не за гениальность почитала, сердешная. Любовь женская слепа… и, в конечном счете, нелепа. Так только - зов плоти, зов чрева, по большому счету… не более. Вы все, даже самые лучшие из вас, самые впечатлительные и чувствительные, бежите от любви. Дрожите от страха при первом же поцелуе, понимая, что это долго продлиться не может. Никогда уже не будет первого поцелуя, никогда не будет первой ночи. Дальше будет… проза, одним словом. Проза с двойными подбородками, дряблыми щеками и бедрами. И так до скончания века. Так что, очень везет тем, кто успел уйти из этого мира, не успев разочароваться в придуманных иллюзиях счастья.
Я очень надеюсь, что ты окажешься достаточно умен, чтобы не попадаться на этот вечный любовный крючок. Это не для тебя. Да ты меня и не слушаешь вовсе. Жаль, весьма жаль. Все проходит, мой друг, все проходит. А знаешь, что я тебе рекомендательно сообщу? Бросай ты все свои делишки. Капиталец имеется, пора бы пожить в собственное удовольствие. Поедем мы с тобой, мил друг, за границу! А? Что ты на это скажешь? Куда-нибудь, где потеплее… да хотя бы и в Африку. Очень хочется на эфиопов посмотреть в их естественной среде, так сказать…
- Глеб Павлович. Глеб Павлович!
- Чего тебе, Козьма?
- Спрашивают тут вас… как ответить-с?
- Кто?
- Да вот… Александр Григорьевич. Управляющий ваш. А вы мне допреж-то велели, как он спрашивать будет вас… так я ни-ни…
- Зови.
- Слушаюсь-с.
- Судьбами какими, Саша?
- Здорово, Глеб. Весь день тебя искал. Сказали, на могиле у сестры. Все кладбище впотьмах облазил. Потом…
- Потом, я, видишь, здесь расселся. Водки хочешь?
- Пожалуй… замерз немного.
- Пей. Постой, и я с тобой. Еще помянем Соню… Ты будто не в себе, чего ж еще случилось?
- Да из Москвы я только. Беда одна не ходит. Суконна фабрика сгорела.
- Поджог?
- Никто не знает. Двенадцать баб сгорели, вот беда.
- Час от часу не легче. Земля им пухом. Распорядись, чтобы помочь живым, кто там остался?
- Конечно.
- Вот и ладно. Ты ешь, не глядя на меня, я два часа как здесь…
- Гляжу я, стол не тронут.
- Водка не берет. До этих пор поверить не могу, хотя и видел в гробе.
- Не мучь себя, и мы там будем.
- Легко сказать… ведь у тебя семья, детишки. А я как будто проклят. Хочу уехать. Надолго. Быть может, навсегда.
- А как же дело?
- Все на тебя оставлю. Мне многого не надо. Вот так, мой милый… я так решил. Так будет лучше. Быть может, и вернусь, но жди не скоро.
- Глеб, а ты заметил?
- То, что мы почти стихами говорим, как встретимся? Давно заметил.
- Что это может означать?
- Что мне пора уехать…
1886 май. Толедо. Испания.
Дона Анна.
Непонятно откуда возникло имя - снаружи или внутри - заметалось в зеркалах, дробясь на радужных гранях в звонкие осколки, постепенно замирая в бесчисленных повторениях. Белая шахматная королева неожиданно качнулась и упала с доски на мраморный пол, запрыгала по нему в полной тишине.
Дона Анна.
Может быть, все было как раз наоборот – сначала с шахматной доски упала королева, дробный стук ее падения на мраморном полу отразился, и… тогда возникло имя и заметалось в зеркалах, дробясь на гранях…
Дона Анна.
Нет. Все же это произошло в другой последовательности. Сначала Глеб, до этого сидевший в глубокой задумчивости, увидел на мгновение в третьем от конца стойки зеркале мелькнувшее лицо, поразившее его чем-то так, что сердце гулко забухало в груди. Он резко встал, сразу перед глазами поплыл черный туман, ухватился за край стола, чтобы не упасть, от этого движения свалился на пол белый ферзь слоновой кости и запрыгал по мраморному полу…
Это маленькое кафе в полуденный час сиесты обычно совершенно пусто. Глеб давно облюбовал себе столик в самом углу. Наверно потому, что этот столик со всех сторон окружен зеркалами по стенам, и здесь никогда он не испытывал одиночества. Бокал перно и шахматная доска, над которой он коротал часы изнурительного зноя - такое общество его вполне устраивало. Играя сам с собой, он обычно за эти три, а то и четыре часа делал один или два хода, так что шахматная партия едва перешла в эндшпиль.
Дона Анна.
Кажется, только вчера перед сном читал «Каменного гостя», так что возникшая ассоциация не показалась ему особенно странной. Постояв с минуту, он поднял ферзя с пола, покрутил в руках, зачем-то сунул его в карман, и, вдруг решившись, быстро вышел из кафе на площадь в ослепительно белый жар дня.
- Зачем вы преследуете меня, сеньор?
Как заправская шпионка, женщина завернула за угол и тут же остановилась. Глеб, ускоривший шаг, почти налетел на нее. Внезапно смутившись, он снял шляпу, подставляя свою голову раскаленному добела светилу.
- Прошу прощения, сеньора, но я боялся потерять вас в толпе.
- Это пустынную улочку вы называете толпой? Забавно. Что вам от меня нужно?
Он смог рассмотреть ее. Сейчас он уже не находил в себе того ощущения, что заставило его броситься вслед за уходящей дамой в черном траурном платье. И все же она была прекрасна той зрелой красотой, которая, увы, очень скоро будет готова перейти к увяданию. По всем приметам ей было около пятидесяти. Выше среднего роста с почти девичьей фигурой. Черные, гладко зачесанные волосы уже посеребрила седина, Тонкая паутинка морщинок у живых карих глаз, тонко очерченные скулы, ямочки на щеках и острый подбородок при тонких упрямых губах дополняли портрет. Тем не менее…
- Дона Анна!.. – вырвалось у него невольно.
- Вы меня знаете?
- Пока нет, но очень надеюсь…
- Напрасно. Я не испанка и эти минутные страсти, о которых здесь говорят даже камни, мне непонятны. Так что ваше преследование…
- Вы сказали, страсти? О, очень хотел бы я узнать, что это такое. Но, увы, я тоже здесь иностранец.
- Вы русский?
- Как вы догадались?
- Испанский у вас ужасный. Только…
- Стоило проехать через всю Европу, чтобы встретить соотечественницу. Впрочем, это совсем неплохо. Разрешите представиться – Глеб Фатюнин.
- Анна Александровна…
- А дальше?
- Хименес де Санчес. Испанская подданная. Этого довольно?
- Вполне. И если вы не очень торопитесь, то не могли бы вы удостоить меня беседой? За три последних месяца я впервые говорю на родном языке.
- Да, нет, я спешу… спешу на кладбище.
- Я почему-то так и подумал, когда увидел вас в кафе.
- Это легко понять по моему костюму. Ах, уж не намерены ли вы стать для меня дон Гуаном?
- Увольте от поэтических реминисценций. Я не стремлюсь к любовным похождениям…
- Со старухой? Вы именно это хотели сказать?
- Нет, я…
[justify]- Тем не менее, несмотря на жару,
