24.
Острота глаза и восприимчивость красоты окружающей притупляется, словно режущая кромка ножа, когда видишь одно и тоже изо дня в день. Смазываются краски. Смываются мягкие и резкие переходы. Округляются острые грани. В один распрекрасный день замечаешь монотонность приевшуюся и расстилающийся перед взором ландшафт похож на безвкусную картину, написанную одной свинцовой краской, или на небрежный рисунок, сделанный китайской тушью.
Размышления сродни сим навеяли на меня роковую инфантильность неоднозначности. И под скрип колёс, под услужливое шуршание покрышек по асфальту и много чего другого втуне вдруг просыпались на дорогу буквы, сложившиеся при ударе о дорогу в слова. Подпрыгивая и недовольно бренча, слова сложились в мрачные драматичные строки:
В короткие утренние часы
Не будет трава тяжелеть от росы.
Колдунья не будет колдовать у плиты,
Забудет на клумбе полить цветы.
К сожалению, от лирического вдохновения отвлекло удалённое гортанное пение и темнокрылое одиночество вдохновенно и легко окружило меня и вознесло над землёй…
25.
Ужин начался поздно и затянулся далеко за полночь.
Успели завестись и заплестись, воспламениться и остыть непонятные шумы и звуки. Атмосфера очистилась до первозданной пронзительной чистоты, когда кроме спокойных облаков и грозовых туч, кроме грязи и пыли, выброшенной из вулканов ничто, не засоряло её.
Волны восхитительных ароматов нахлынули тончайшим шёлком со стороны Азовского моря. Проснувшийся ветер, вздремнувший в смертельно-знойный летний полдень, подул предположительно из африканских пустынь, взявши с собой изумительную прохладу оазисов и губительную притягательность фата-морганы. Или ветер совершив круговой облёт, принёс с собой из ледников Гренландии суровое совершенство простоты. Или к всеобщей загадке ветер дул одновременно с пряного востока и винного запада, а скорее всего, он дул со всех сторон сразу. Встреча ожидаемо закончилась бунтом стихий. Прогремел азиатской неуклюжей арбой гром. Изрисовали тучи арабески молний. Строгие скандинавские руны проступили фатальным предсказанием на мокрых листьях и суровый лик Перуна выступил из тонкого плетения дождевых нитей.
26.
С трудом удалось убедить сестру поставить под стеной летней кухни раскладушку.
«Обещали дождь. Смотри, намокнешь». – «Не сахарный – не растаю». Усмехаюсь про себя. – «Гляди сам, лучше постелю на веранде». – «Не будет дождя. Уже не пойдёт». – «Откуда ты всё знаешь». – «Да вот, знаю».
Сырость, пахнущая абрикосами и сливой, свежими завязками огурцов и зреющими помидорами на кустах убаюкала быстрее коктейля из водки и пива, выпитого за ужином.
Во сне я видел себя отроком-школьником. Мчался на велосипеде от дома по грунтовой дороге по направлению к объездному шоссе, над которым пламенной жёлтой лентой тянулась осенняя якутская тайга и сверху с чистого сентябрьского неба смотрели облака, «белокрылые лошадки» нашего детства. Чем сильнее крутил педали, тем недосягаемее была тайга. От напряжения устали икры ног, окаменели бедренные мышцы, свело спину, пот залил лицо. Обида, ощущавшаяся во сне стократ острее и сильнее, чем наяву, горечью напитала меня изнутри и выплеснулась наружу проснувшимся вторым дыханием. Сильнее и сильнее, целеустремлённо кручу педали. Кручу, потому что хочу доехать до желто-лиственных берёзок и ольх, до тополей и рябин, будто в том лесе, как за волшебной чертой откроется что-то ранее мне неведомое, тайное, притягательное и волнующее. Листья, – я видел отчётливо, будто находился возле деревьев, – с упорядоченной хаотичностью двигались, создавая нелепые и фантастические картинки.
Неожиданно листва покрылась поверх желтизны лёгким налётом медной зелени. От краёв к середине, от середины листа к краям расползалась живая, притягивающая внимание зелень. Она казалась бархатной, собираясь в одном месте на острие листа, свисая лохматой переливающей, мерцающей каплей.
Синее небо, знакомое и родное, внезапно стало чужим и опасным. Первые мазки вымарали его в зеленовато-желтые тона. Последующие усугубляли глубину, проявились малахитово- охряные тонкие и широкие полосы, заплетающиеся в спирали или рассыпающиеся в легчайшие лепестки. Изумрудными красками красились облака. Неподвижные, они неожиданно приходили в движение. Спокойное и размеренное оно ускорялось и убыстрялось. Облака перемешивались, будто в гигантском котле, и затем выплескивались ярко сияющими безобразными кляксами.
Зачарованно смотрел на сие волшебство не переставая крутить педали. Не заметил, как передним колесом угодил в неглубокую рытвину и слетел с велосипеда, расцарапав коленки и локти, появившиеся ссадины жгли, будто смазанные раствором кайенского перца.
27.
Когда шум в голове исчез, появился другой. Перебивающий шорох сохнущих трав, шуршание листвы, скрип стволов, глухое ювелирное трение песчинок и пыли. Новые вплелись гармонично и зазвучали непривычно. Я повернулся в сторону шума. Первым по окружной дороге из длинной процессии, её увидел, будто на мгновение воспарил над землёй, показался мрачно-зелёный, густой, вьющийся туман, из которого выскакивали длинные мерцающие внутри языки. Длинные малахитово-бледные щупальца расползались по самой земле по сторонам дороги, поглощая собой гальку, траву, кусты. Это возбуждающе-ужасное зрелище сопровождалось унылым гнусавым пением, от вязкого баса до молниеносного альта или сопрано. Солировавший выводил высоким сухим баритоном удивительные пронзительно-крикливые ознобляющие звуковые фиоритуры, мало похожие на пение в привычном его восприятии человеческим слухом.
Идиотский вокал дополняло глуховато-мрачное пение закрытым ртом малой группы исполнителей. Численностью ста человек. Почему-то именно это число мне пришло на ум в первую очередь.
Я потряс головой. Встал с колен, кривясь. Боль ссадин только вошла во вкус и не хотела уходить. Я смазал слюной пару листьев, похожих на подорожник и приложил к ранам. Приятная прохлада пошла по телу. Потряс головой вторично. Ущипнул себя за ухо. Видение и мрачное пене не исчезли.
Из тумана, из переплетения щупалец выступила женская фигура, – сердце моё, почувствовал во сне, сильно ёкнуло, – на ней развелось ветром просторное газово-зелёное платье, слегка приталенное, на плечах женщины развевался лёгкий плащ. Она показалось не шла, а летела. Эту видимость создавал туман, скрывавший её ноги выше колен.
Высокий вокал дополнялся частыми истошно-гортанными вскриками: «Аханнаха! Аханнаха!» Следом ещё выше брал солист витиеватые ноты. Ещё сильнее звучало мычание. И новые крики: «Аханнаха! Аханнаха!» – лишь усиливали контраст с окружающей средой.
Постепенно из вязкого тумана показались первые ряды шествия. Высокие и низкие фигуры в плотных зелёных плащах. Как и женщина предводитель, они тоже казались плывущими в воздухе, туман клубился и вился в ногах и создавалось визуальное видение плывущих фигур в воздухе над землёй.
Периодические крики «Аханнаха!» вызывали сильные воздушные вибрации. Ощутимые колебания распространялись вокруг и долетали до меня. Достигнув какого-то предела шествие остановилось. Та, к кому было адресовано «Аханнаха!» повернула ко мне голову. Затем начала приближаться, продолжая парить над землёй. Туман всё также скрывал подол широкого платья и плаща. Она остановилась на расстоянии вытянутой руки, так, что я мог почувствовать исходящую от неё неведомую, но не враждебную силу. Маска окаменелости сошла с её лица. Она улыбнулась. Я узнал Анну. И я уже не был отроком. Мужчиной зрелым стоял, держа в руках велосипед. «Анна», – едва проговорил я и сам не узнал свой голос. – «Аханнаха, – поправила она меня, – в моём мире моё имя полностью звучит Аханнаха. Как и твоё имя Захар, в нашем мире произносится - Рахар». – «Аханнаха, – посмаковал я слово, – знаешь, мне нравится оно. Но, почему такая странная встреча и при таких довольно необычных обстоятельствах?» Аханнаха улыбнулась и озорно загорелись её карие глаза. – «Иначе быть не могло, Рахар. Случилась неприятность, и я была вынуждена некоторое время провести вне пределов своего мира. Я узнала твой мир. Он мне понравился. Пришло время вернуться, как у вас говорят, на круги своя. Я предлагаю тебе пойти со мной, Рахар. Твой мир тебе известен. Узнай мой. Может, твой тихий уголок окажется именно в моём мире. Посмотри на следующих за мной. Кое-кто тебе прекрасно знаком».
[justify] Зрение моё будто приблизило отдалённо стоящих людей. Я вздрогнул. Я узнал Панаса. Его глаза будто говорили, мол, не мешкай, решайся, ступай с нами. Рассмотрел своих друзей из детства и молодости. Мысленные позывы их звучали примерно также. С резкой болью в сердце узнал некоторых девушек, своей изменой и своими интригами оставивших на моём сердце незажившие раны. С радостью распознал сослуживцев по военно-морской учебке. Радость и одновременно тихая печаль