Соседка ушла. Я сидел на стуле. Сидел и твердил себе, что это сон, что это непрекращающийся ночной сон, сон, длящийся всю жизнь. Однако, чашка со следами губной помады говорила об обратном. Соседку не ждал скоро. С давних времён усвоил простое правило, если говорит, мол, я вернусь скоро, настраивайся ждать на долгое время. Я уже пожалел, глядя на баян, о своей несдержанности. «Нашёл чем хвастаться, старый повеса! – укорял сам себя, – распушил хвост перед миленькой дамой. Ах, играю на баяне! Ох, давно, не помню точно, с детства! А будь на её месте другая, твоего возраста, с таким же азартом бросился на амбразуры благосклонности?»
За этими размышлениями не заметил возвращения Анны. Ей очень шёл свободный сарафан из тонкой джинсовой ткани с бретельками и воланами.
– Я не долго отсутствовала?
Решил сострить, благо, к тому располагала атмосфера установившихся дружеских отношений:
– Как говорят в аристократических домах Лондона и Парижа: я не заметил пролетевшего времени.
– Вы там были?! Серьёзно?!
– Где именно?
– Лондоне и Париже.
– Только в своих дерзких мечтах. – Сказал и продолжил: – Пока принёс баян. Пока разыскал ноты. Пока настроился на исполнительское настроение, пока поймал музыкальную волну.
– По памяти ничего не исполняете, Захар? Маленькие пьесы. Миниатюры.
С сожалением стучу себя указательным пальцем по лбу и с не меньшим сожалением, голос сделал слегка проникновеннее и тише, даже приперчил хрипотцой:
– Годы, милая Аннушка, годы, будь они неладны. Годы дают о себе, Аннушка, знать с каждым днём всё чаще и чаще. Вот здесь, в кладовой памяти много чего хранилось и вспоминалось сразу же, и выдавалось наружу, без ошибки, без остановки, без каких-либо задержек. Сейчас быстро выдувает сквозняк забывчивости. Приступим?
Анна отодвинула стул от стола на пару метров. Объяснила взглядом, так лучше слушать, как в концертном зале, где от сцены зрителя отделяет свободное пространство и приготовилась внимать музыке.
– Перед началом выступления, возьму небольшую роль конферансье, произнесу вступительное слово. Анна, исполнитель и баянист я аховый. Годы, опять же подвижность в пальцах не та. Всё это отражается на качестве игры. И к тому же, виртуозом, как Виктор Гридин, не был, как и Юрий Казаков и многие другие, достигшие высот в музыкальном мире своим исполнительским мастерством.
Анна внимательно выслушала, изредка кивая, мой яркий вступительный спич.
– Захар, вы начинайте играть. С того, что вам ближе в данный момент. А какой вы исполнитель, плохой или виртуоз, думаю не главное. Я слушаю. Начинайте, пожалуйста!
Меня подстегнули слова женщины. Исполнительское вдохновение накрыло меня с головой, едва взял первые аккорды одной любимой народной песни. Вариации на её тему написал много лет назад. Дальше пошло лучше. Быстро скользили пальцы по клавишам правой клавиатуры. Вдохновенно выдавал целые предложения на басовой клавиатуре, хотя мой баян и не был оснащён переключателем на готово-выборное исполнение. Меха гипнотически расходились и сжимались.
Следом сыграл экспозицию из «Аллегро» сороковой симфонии Моцарта.
Увлёкшись, ушёл с головой в музыку. Жил каждой нотой. Дышал синкопами и трелями, бредил глиссандо и фонтанировал фиоритурами.
Сверху, из отяжелевших туч заморосил дождь в момент, кода начал исполнять «Бурю» Бетховена. Чудовищный оползень реальности соединился с мистическим флёром гениального произведения. Молния бесновалась в небе. Разрывала на тонкие полосы потемневшее небо. Острые золотые копья вонзались в землю. Взметались вверх тонкие дымы. Дрожала почва. Разъевшимся котом урчал раскатисто гром. Сытой отрыжкой звучали утихающие в зарождающейся смертоносной природной стихии грозные отголоски.
Анна вскочила со стула. Сарафан местами потемнел от капель дождя. Она схватила ноты и кинулась в кухню. Следом влетел и я, прикрывая инструмент руками. В маленьком пространстве мы едва не столкнулись нос в нос. Анна встревоженно улыбнулась. В её глазах отразилась мелькнувшая молния.
– Крик… Слышите крик? Этот восхитительный до жути крик? Так может кричать одинокая душа, тоскующая по своей потерянной Родине…
12.
Дождливая ночь переросла в моросящее утро, затем в туманный, зыбкий полдень.
Дул ветер. Покрытые матовой патиной тумана листья шуршали полумёртво, как бумага. Звуки таяли в тумане. Звуки дробились и множились. Размножались, чахлыми тенями ложились прозрачной плёнкой, отражая общий минор и плакучее диминуэндо.
Дождливая сонливость обычное явление для любой плаксиво-израненной дождём погоды быстро испарилась. Глаза мои обрели чистоту взгляда, будто и они промылись оздоровительными небесными струями, не забрызганную маленькими деталями очень и очень престранного сна.
Заваривая кофе, прокручивал и переваривал увиденное и не мог увиденное отнести к какому-либо событию предыдущего дня.
Заметив снижение интенсивности дождя и увидев усталый взгляд Анны вызвался проводить её домой. Ушли молнии. Гром сменил гнев на милость. Грозовой фронт направился в направлении Ростова-на-Дону. Из ящика под топчаном вытащил неровно обрезанный лоскут целлофановой плёнки.
– Вместо зонта. Ничего другого нет.
Анна усмехнулась устало:
– Ну, что ж, на безрыбье и рак форель. Знаешь, Захар, так даже романтично. Как в молодости. Снимешь туфельки или босоножки и айда босиком под дождём по лужам. Знакомо?
Киваю согласно:
– Да. По лужам любил ходить и по морю, укрощая большие волны.
– Смеётесь над бедной девушкой?
– Никак нет, мэм! – прикладываю руку к голове. – Ведите меня сквозь бурю и шторм!
Анна шла босой. Наступив в лужицу или намочившись водой с куста по-детски ойкала. Прижималась ко мне.
– Боюсь темноты с детства. Знаю, ничего страшного в ней нет, а вот боюсь. Всему есть научное определение: все наши страхи и радости родом из детства.
– Знаю, читал Фрейда в школе. Занятно писал дедушка.
Анна непринуждённо вскрикнула:
– Фрейда, того самого Фрейда?! Тот милый лысый старикашка на рынке, который торгует сигаретами? Так он ещё и книги пишет?!
Анна не скрывая кокетничала. Чувствовалось по интонации и умелой игре голосом.
– В основном труды по философии.
– Надо же, какая странная коллизия. Казалось бы, что общего между торговлей сигаретами и философскими трудами. Фантастический дуализм увлечений. В этом что-то есть, Захар.
– Что именно? В торговле или философии? Торговцы увлекаются размышлениями о вечном. Философы курят сигареты для оживления затормозившего подсознания. Так в чём заключается это ваше что-то?
– Во всём. Представить сложно, но самый простой выход на деле прост до смеха. Ой, снова намочила ноги! К слягу с инфлюэнцией. К утру будет температура. Кто окажется виновником? Захар? Молчите? Вы будете виноваты.
Её удивил мой смех.
– Анекдотичная ситуация, Анна. Если в двух словах: сноха роняет на пол дорогой сервис и орёт. Сбегается семейство: кто, кто виноват? Снова пальцем на невестку – она!
Анна хлопнула меня по груди.
– Какой вы всё-таки несносный человек! И выдумщик отменный. И баянист. За меня не беспокойтесь. Закаляюсь давно по системе йогов. Мы пришли.
Как и у всех проживающих на Войтково, ворота приоткрыты и ночью, и днём. Двор погружён в влажную ночь. Окна дома чернеют провалами, будто и нет стёкол.
– Вы заметили, Захар, удивительное несоответствие? Всё вокруг блестит, будто некто вымазал всё жидким оловом?
Где она заметила своим ведьминским взором блеск жидкого олова и на каких предметах? Высоко в небе ветер разогнал тучи. В окошко выглянула луна. И всё тотчас заблестели и заиграло в неоновом лунном свете, фосфоресцируя.
– Красиво? – слегка наклонив голову спросила Анна.
– Красиво.
В диком ознобе и с температурой я проснулся утром…
13.
[justify] Отрицательная сторона одиночества – никто не придёт на помощь в трудную минуту. Никто не проявит заботу. Никто не нальёт малинового чаю. Никто не поинтересуется самочувствием. Никто не бросится искать по ящикам комода