– Жив! – радостно сообщает кому-то по рации, – давайте ремни, будем вытаскивать.
Сижу на пеньке. С укоризной на меня смотрит Анна.
– Как же так?
Судорога дёргает лицевые мышцы.
– Вы спаслись, Анна?
На лице женщину недоумение. Моё лицо корёжит серия судорог. Сводит щёки. Нос. Веки. Сильный озноб сотрясает тело. Появляется слабое ощущение эйфории и по телу распространяется сладкая истома слабости.
Трое в гражданской одежде стоят рядом. Поверх курток надеты ярко-оранжевые жилеты с полосами светоотражателями. Они меня вытащили из ямы. Оскальзываясь подошвами кроссовок по сырому склону ямы медленно выбирается Анна. Мужчина в форме капитана МЧС помогает ей, протянув руку.
Вокруг меня суета. Суют в руки стаканчик с горячим чаем. Укутывают в плед. Волонтёры. Сотрудники МЧС. Кинологи. Разбрасывая пригоршнями тревогу подъезжает машина «скорой».
Что-то липкое и мокрое падает на лицо из листьев кроны. Рефлекторно смахиваю с лица упавшее. В нос ударяет запах птичьих фекалий. С веток срывается стая ворон. Смотрю на грязную ладонь и усмехаюсь: говорят, если птичка нагадила на лицо, то это к богатству.
16.
С астральным любопытством рассматриваю своего, как он выразился, незваного гостя, который, судя, по расхожему мнению, хуже татарина.
Афанасия я заметил в конце своего огорода. Яко нашкодничавший кот, я возвращался на хутор огородами. Повернул за кладбищем и пошёл низиной зарастающей травой балки. В ней сыро и воняет перелой листвой и корнями, но не жарко. Затем вышел на старую объездную дорогу. По ней уже лёгким шагом уставшего человека, почувствовавшего, что близок конец пути подошёл к своему огороду.
Фигуру Панаса заприметил сразу. Показался он высоченным, сгорбленным, как каланча. Ходил резко по двору и не менее резко размахивал руками, будто кому-то что-то доказывая. Тихо приблизившись, окликаю и вижу с большим удовольствием, как Панас бледнеет, хватается за сердце и говорит:
– Тьфу, ты, скаженный! Разве можно так пугать людей, а, Захар?
– А ты не сказився? Какого чёрта в чужой двор без спроса запёрся?
Афанасий не нашёлся, что ответит. Махнул рукой. Затем его лицо озарилось светлой улыбкой, будто он что-то важное вспомнил.
– Захар, я к тебе по делу пришёл. Понимаешь, в чём оно. Местное общество на тебя в большой обиде. Говорят люди справедливо: заехал новый хозяин в хату, а гостей не позвал. Познакомиться чтобы. Выпит чарку-другую горелки. Поговорить по душам. Понимаешь, Захар, в чём твоя ошибка?
– Кто о чём, Панас, а вшивый о бане, – смеюсь сдержанно. – Думаешь, сразу не догадался, гость ты мой незваный, который хуже татарина, с чем припёрся. У тебя всё на лице написано. Выпить тебе хочется, да не с кем. Или, что вернее, не на что. На «шарика» хочешь выпить и повеселиться. И о каком обществе идёт речь? По-твоему, я не ходил по хутору и не видел, что кроме птицы да коз, никого больше нет. И в каком таком большом доме сидят твои гипотетические хуторяне, обиженные моим невниманием и ждут моего приглашения на новоселье от нового хозяина Захара Кминека?
– Как ты сказал? – насторожился Панас.
– В какой части? Конкретизируй.
– Фамилия твоя? Повтори. – Панас всё ещё пребывал в состоянии эйфорийной возбудимости.
– Кминек моя фамилия. Чем-то не угодила тебе или слух режет?
Панас расслабленно улыбнулся и почесал макушку.
– А моя фамилия – Кмин. Понимаешь, Захар? Кминек – Кмин. Чувствуешь звучание? Выходит, мы с тобой дальняя родня? Так получается, если рассуждать, по справедливости. А по поводу людей… Да, правда твоя. Мало народу на хуторе. Обмельчало Войтково за последние четверть века, как ручей весенний в летнее пекло. Разбросало кого куда, там и кости их лежат. Я тебе, Захар, чем не компания? Много пожил. Много узнал. Не довелось, как некоторым, поблукать по белу свету. Так у каждого своя судьба. Фатум, как говорили древние. Думаешь и рассказать мне нечего? Раньше молчуном не слыл, а уж сейчас-то, на старости лет тем более за словом в карман не лезу!
Ночь незаметно опустилась на землю. Вызвездилось небо. Вышла луна. Холодный зеленовато-сизый свет залил природу. Сгладил краски. Полутона.
Мы выпили немного. Затем перешли на чай. Я зажёг фонарь, старую керосиновую лампу, найденную в сарае. Живой приглушённый желтый свет лёг пятном под навесом. Не скажу, что сказанное Панасом о наших фамилиях оставило равнодушным. Но я слушал своего гостя. А он говорил, негромко, так, чтобы слушать не напрягаясь. Поведал кое-что про отца, и это оказалось для меня новостью. О бабе Шуре. Удивляться было чему. Слушая Панаса, я размышлял о своём.
Налетал порывами ветерок. Лунной музыкой отзывалась листва. Серебряная мелодия мелкой россыпью нот опускалась на листья.
Панас резко сменил тему. Ностальгическая романтичность воспоминаний отхлынула отливной волной и обнажила другие страсти, доселе тихо кипевшие в нём. Он резко наклонился ко мне. Его речь стала иной. С почти ментального tranquillo она резко перескочила скакуном, берущим высокое препятствие на напряжённое agitato. Впрочем, что-то такое мне представлялось.
– Захар!.. Захар!.. Откинув прочие сомнения… Я не зря размышлял, пока, тут расчувствовавшись изливал душу… Пришёл к неоднозначному выводу: мы с тобой не просто гипотетические родственники… Да-да-да… Не перебивай!.. О чём это я… Так, вот… Созвучие фамилий связано с местами конкретного происхождения наших далёких предков. Ну послушай же, Захар, как созвучно произношение Кминек и Кмин! (Грешным делом, я думал, Панас забыл о своей теории родства душ и фамилий.) Отсюда следует, Захар, это же не поверишь, как замечательно, мы с тобой самая настоящая родня! Правильно ведь, Захар!
Меня ажно в жар бросило от этих слов. По спине будто стадо мамонтов протопало, массируя дельтавидные, или какие там есть спинные мышцы.
– Погоди, Панас…
– Да чего там годить-то, Захар! Чего годить! Ведь наши фамилии обозначают одно…
– Прекрасно осведомлён, что они означают. Но разделить… э-э-э… Не скажу откровенно, что очень рад новому – пока под сомнением – родственнику. 2ты утверждаешь, хорошо знал моего батька.
– Чем угодно поклянусь.
– Преждевременно не стоит клясться на крови и прочих ритуальных атрибутах. Если знаком давно, отсюда следует, ты знал его фамилию - Кмитек.
– В одном хуторе все друг друга знают.
– Почему ты к нему, в пору вашей весёлой юности, не бросился с пылкими объятиями, не повис на шее, мол, Сташек, да мы с тобой братья. Чего ждал?
Панаса мои слова не смутили.
– Тут дело такое, Захар… – в голосе Панаса послышалась звенящая слезливая нотка. – Тогда, по молодости, сам был молодым, чего тут открывать Америку, тогда я не придавал значения многим вещам.
– Сейчас следуешь инструкции Экклезиаста: сначала разбрасывал камни, теперь решил собирать. В этом нехитром направлении мыслишь, Панас?
Сник как-то Панас. Странно посмотрел на меня. Из чего сделал вывод, он не понял отсутствия моей радости, связанной с нахождением потерявшегося родственника. Глаза его будто дымком недоверия прикрылись, мол, не рано ли он раскрыл душу перед непонятно кем.
С отрешённым взглядом, будто не для меня, для кого-то другого, присутствующего незримо здесь он начал медитативно, размеренно перечислять уехавших. С пугающей точностью произнося имена, отчества, фамилии. Это их оставленные и разрушенные временем, осадками, любителями взять оставленными без присмотра вещи сейчас смотрели слепыми окнами на центральную пустую улицу хутора. Это эхо их голосов иногда слышится в глухую тёмную ночь, когда даже тать не решается выходить на улицу, из-за боязни быть утащенным в мрачное тёмное царство ночи. Говорил Панас не останавливался. Упомянул одного, вот он устроился всем на зависть, как вареник в масле катается. Второго упомянул вскользь: не повезло, не исполнилась мечта дурака, за что ни возьмётся, всё из рук валится, с хлеба на воду перебивается.
Грустью веяло от этих слов и холодом забвения, душевной зимой, льдом, сковавшим чувства и эмоции…
17.
Всем, кто когда-нибудь расставался с родным домом, с семьёй, друзьями или любимой, знакомо горькое ощущение потерянности, внезапно сжимающее горло, вслед за которым накатывает беспросветная грусть, что ею оказываешься болен, как неизлечимой болезнью до доски гробовой.
[justify] Именно этой болезни отблеск я приметил в глазах Панаса. Он неопределённо вздохнул. Помассировал ладонями лицо и