Осторожный шорох в кустах. Всё стихло. Встал и подошёл к калитке. Открыл. Выглянул на улицу. Пусто. Отчётливо пахнет табаком.
– Не спится? – от голоса Панаса подскочил на месте.
– Панас, ты всех живущих на хуторе знаешь.
– Верно. Как свои пять пальцев.
– Охарактеризуй мою соседку. Молодую женщину Анну с сыном.
21.
– Какую женщину, Захар, с каким сыном?
– Разведённая или…
– Все женщины с детьми на хуторе замужем, и никто не осмелится и не подумает идти в гости к мужчине, пусть ты и немного не молод и привлекательности почти не потерял. И женщин не так уж и много. Всех знаю. Некоторые при мне под стол пешком ходили. Выросли на моих глазах. Из соплюшек настоящими красавицами паненками стали. Вышли замуж здесь же и здесь живут. У нас, если ты заметил, Захар, здесь нечто вроде как закрытого клуба избранных, в который никто из посторонних по своей дорой воле вступать не спешит. Мы, Войтковчане, из ныне живущих последние мастодонты. На нас закончится история хутора. После нас останется первозданная земля, густые заросли съедят и переварят все следы цивилизации и присутствия человека, дома, руины, заборы. Будет здесь, на этой благодатной земле дикое буйнолесье.
Чувствую, если Панаса не остановить, сам он не остановится.
– Эта женщина, Анна, они живут с сыном Василием, мальчиком лет десяти в соседнем доме.
Панас сплюнул с злостью и тихо выругался.
– Повторяю: соседей у тебя нет и быть не может, Захар. Там больше века…
– Образно?
– Конечно, образно. Хутору всего… да, ладно уж. Не спешу тебя разочаровать.
– И осчастливить тоже не замедлишь.
Панас не заметил иронии или пропустил мои слова мимо ушей. Его глаза странно блеснули. Мне показалось, внезапно мир вокруг нас: и луна, и звёзды, и погружённая в мрак ночи природа незаметно изменились, будто с ними произошла кратковременная болезненная трансформация и всё сразу вернулось назад.
– Поверь на слово, Захар, – голос Панаса зазвучал глухо, – и дом и подворье не жилые. С конца или даже с середины печально известных событий 80-х годов прошлого века.
– Погоди, Панас. Как никто не живёт! Я сам знаком с сыном Анны Василием. В недавний дождь провожал её домой, когда за полночь засиделись за разговором. Пришли к соседнему участку. Некоторое время постояли под зонтом. Поговорили. Потом она, смеясь, сказала, что приличные девушки в такой поздний час не приглашают мужчин на чай или кофе – это не комильфо.
– Как это не комильфо?
– Хорош придуриваться, – вырывается у меня с досадой. – Знаешь ведь это слово.
– Знаю, потому и придуриваюсь.
22.
– Давай, пойдём и проверим! – я начал терять терпение.
Панас ответил с вызовом:
– Пойдём и проверим! Прямо сейчас!
А я ему ехидно, с усмешечкой такой ядовитой:
– Не-ет! Криво и потом.
Услышанное сбивает Панаса с толку.
– Ночь на дворе, – ни с того, ни с сего скомкано говорит он, но не чувствуется, что готов идти на попятную.
– Лунная.
– Темно, Захар. Можем отложить назавтра. Если, конечно, ты темноты не боишься.
Цитирую давно вычитанные слова и запавшие в душу:
– В не озарённой светом тьме могут таиться чудовищные опасности. Нам ли, отважным потомкам шляхтичей их бояться!
– Сам придумал про опасности?
– Сам вычитал и запомнил. Люблю читать нужные книги.
– Х-хо… Память крепкая, да?
– Не жалуюсь.
– Тогда пошли, Орфей, – блеснул эрудицией Панас.
Не ударяю лицом в грязь и я:
– Тогда веди, Вергилий!
23.
Под дождём мне казалось, что с Анной шли дольше до ворот её дома. Хотя, именно, что казалось. Не успев сделать двух затяжек, останавливаемся возле низких ворот, покрытых вместо листов железа широкой транспортерной лентой, местами выщербленной до армированных волокон.
– Пришли.
– Вижу. Вижу, что темно в окнах. Думаю, спят. Время, Панас, позднее.
Панас шарит рукой по воротам. Слышится металлическое позвякивание.
– Ворота на цепи. Днём увидишь и замок. Они прилично заржавлены. Ключом не открыть. Можно только перерезать дужку.
Не сдаюсь.
– Это другой участок. Там была высокая калитка с узором из проволоки, спирали, круги, даже крест ладонью нащупал.
– Нащупал! Уж не на шее ли дамочки? Чуть ниже кое-что у них более привлекательное по части пощупать! – мечтательно проговорил Панас и с большим сожалением состарившегося ловеласа и повесы.
– Ха-ха-ха… Не смешно, Панас. Повторю: это не тот дом.
– Другого рядом с твоим нет.
Верчу головой и заявляю:
– А вдруг есть?
– Без фонаря не разобраться.
– Могу принести. – Панас кивком согласился подождать, пока сгоняю за фонарём.
Ясности помощь фонаря не внесла. Я понял, столкнулся с чем-то необычным, что принять категорически нельзя.
– Забор другой был. Каменный. Из плит карьерных.
Панас закряхтел с сомнением, глядя на меня.
– Другие ворота и калитка! Понимаешь?
– Да не ори так, Захар, скотину криком потревожишь. Направь лучше луч во двор. Та-ак. Уже лучше. На дом. Дом тот же?
– Дождь в тот день шёл. Очертания были размыты. Помню, в одном окошке горел свет. Жёлтый такой, неестественный.
– Вот же Фома неверующий! – полушепотом выругался Панас. – Ступай за мной, Орфей! След в след ступай. – каким-то более противоестественным образом Панас прошёл сквозь ворота, не нарушив их целостности. Проскакиваю следом. Сделав два шага, оборачиваюсь. Ворот и зарослей не увидел – утонули в тьме.
Идём к дому осторожно и начинаем обходить по периметру. Противно скрипят стёкла под ногами. Подсвечивая фонарём закончили обход. Направляю луч света в дом. Проваленные полы. Обветшавшие занавески на окнах и остатки гардин. Истлевшие половики. Старая рухлядь. Развалившаяся печь.
– В таких условиях твоя Анна не могла жить с сыном.
– Но я же…
– Согласись, увиденное наводит на мысль, люди здесь давно не живут.
– Кто тогда? – говорю и вскрикиваю. Напуганные светом и шумом летучие мыши проснулись и с шумом и писком начали покидать привычное жилище через окна.
– По домам?
Устало отвечаю, что, да, по домам. Сильная усталость и опустошение от неясности ситуации выбили из привычного состояния уверенности.
– Завтра смени обстановку. Езжай в Каракубу или Донецк. Развейся, Захар.
Благодарю за совет и спешу к своему тихому уголку.
[justify] Утром ни свет, ни заря, по бодрому