Дом под снос (пьеса)

Наверное… с этими взрослыми всегда… не угадаешь, то женятся, то разженятся…

Сашок – (глубокомысленно) Они наверно не знают, как любить по-настоящему?
Игнат – А ты сам-то знаешь?

Сашок – Конечно. Это когда постоянно хочется любоваться друг другом и заботиться.

Игнат – Вот когда ты смотришь на свечку… когда ты смотришь на огонь, ты любуешься?

Сашок – Конечно, я люблю смотреть на огонь…

Игнат – А когда свечка сгорит, погаснет, что тогда?

Сашок – Надо новую зажечь, чтобы светло было. У нас горничная… не помню, как звали, она… еще свечки много остается, а она зажжет от нее новую, а старую в карман…

Игнат – Зачем?

Сашок – Не знаю. Может, ей для чего-то было нужно.

Игнат – У взрослых все как-то не так… сложнее что ли.

Сашок – Я не хочу стать взрослым.

Игнат – Не успеешь…

Сашок – Ну, зачем ты меня пугаешь.

Игнат – Я не пугаю. Я – канн… кин… констатирую.

Сашок – Ну, это другое дело тогда. А вот скажи, кто такая «шалава»?

Игнат – А помнишь Настю из двенадцатой?

Сашок – Я ее помню, когда она была маленькой. Такая светленькая в кудряшках с голубыми глазами. Таких ангелочков рисовали на открытках к рождеству.
Игнат – Потом этот ангелочек вырос, и начались у нее беды. Парни из-за нее сильно дрались… прямо до крови, но она ни с кем не дружила. Потом как-то приехал один дядя, лысый совсем на «Волге» с оленем. О чем-то долго с ее родителями разговаривал и увез ее в другой город. Ее мать говорила, что вроде бы снимается в каком-то кино, или в двух, не знаю. Только никто ее на экране не видел. Долго ее не было. Приехала на похороны матери, я ее не узнал – такая, в темных очках постоянно, даже когда солнца не было. Забрала отца с собой и уехала.

Сашок – И что? Она что ли тоже была шалава?

Игнат – Не думаю… у каждого человека своя судьба

Сашок – Нет. Я думаю, что «шалава» это человек, который любит жить в шалаше… где-нибудь на берегу моря. Вот когда ты только родился, твоя маменька долго бранила твоего папеньку за то, что вам обещали комнату побольше, а папенька отдал кому-то. Говорил, что им нужнее. И говорил, что «с милым рай и в шалаше»…

Игнат – А потом он ушел воевать в красную армию… и остался от него только портрет под стеклом на стене…

Сашок – Ты сильно горевал?

Игнат – Я же был совсем маленький. Я им гордился. Всем говорил, что мой папа – герой. (прислушивается) Сашок, ты думаешь, на сегодня все гости закончились?

Сашок – Я бы еще… я не устал ни капельки… ну, может самую маленькую капелюшечку. А сколько ждать?

Игнат – Далеко еще…

Сашок – А кто?

Игнат – Не знаю, тяжело плетется.

Сашок – Скорее бы… а то ночь скоро…

Игнат – Нет, мимо не проходит… Во, повернула, сюда идет.
(По лестнице как-то боком спиной к зрителю тяжело спускается Бомжиха. За собой тянет большую сумку-тележку. Тяжело с сипом дышит. Останавливается в шаге от лестницы)

Бомжиха – Свечка горит, должно кто есть. Эй, кто-нибудь живой отзовись… Значит, никого или только вышли. Ну, придут выгонит, еще может и наподдают… а может и нет… Отдохну пока чутка. Два часа тащилась, а вот куда и зачем перлась, забыла. Что было шестьдесят лет назад помню, а где была и что делала третьего дня… вот это совсем плохо. Совсем край. Что тут у нас… (Садится к столу) Это что, колбаса? Какой срок? Вчерашняя. Пойдет. (прячет в сумку) А это? Сыр открытый. (нюхает, потом начинает с жадностью есть.) Не помню, когда последний раз ела… вчера или уже позавчера. А бутылка пустая? Нет, еще есть . Во, еще почти половина. Выпью, даже если в ней яд. Мне теперь уже все равно. (чешет у себя под мышкой, одновременно ест и пьет. Быстро хмелеет). Нет, что за люди… разве так… можно так… просто сволочи, а не люди. Не дали помыться в речке… Увидали, что начала раздеваться… эти… на лодке резиновой… разорались «вали бомжара, после твоего купания, вся рыба в реке сдохнет». Это они мне… до чего дожила… совсем край. И никак не могу подохнуть… Хоть самой… (задремала).

Сашок – Братик, а ей что, совсем некуда пойти? У нее дома нет что ли?

Игнат – У нас тоже были пацаны, беспризорники. Ночевали, где придется…

Сашок – Но так ведь нельзя… Несправедливо это.

Игнат – Время такое было. Всем тяжело было.. Потом получше стало, этих пацанов переловили, одели, накормили, работать научили…

Бомжиха – ( встрепенулась) А...что…зачем?.. Кто здесь?.. Никого. Куда же после речки?.. На кладбище… зачем, если все равно, где подыхать… могилку искала… такая пирамидка со звездой из нержавейки… куда там, в металлолом свезли верно… лет тридцать не была… к Степаньке моему не ходила, почему и сама не знаю. А сегодня чего-то вдруг поперлась. Всплакнула и поплелась к себе на свалку… (хихикает) Тоже мне, не заметила на кладбище, как на башмак нацепила ленту грязную с надписью «любимому» дальше не разобрать. Это уж я потом… поп… или монах, кто их разберет, в черном, с крестом… встретился. Он мне ленту отцепил, потом еще конфетку дал «сосательную», перекрестил… Да, вот еще… (роется в своей сумке) А вот… тоже поп дал, сказал «молись раба божья» и что-то еще, не помню (достает икону бумажную, на фанерку наклеенную). Молись… а как не сказал… я в церкви, не помню когда и была… крещенная вроде… красиво там… Куды мне эту картинку пристроить? (идет к правом углу, ищет в хламе, возвращается к столику. Берет бутылку, допивает остатки вина из горлышка. Ставит бутылку на столик) Вот и подставка… У моего дивана в фанерном ящике на свалке много разных подставок таких… (прислоняет икону к бутылке, свечку ставит ближе, сама садится напротив) Вот и компашка. Хоть с кем-то можно будет поговорить… на свалке с кем? Были, может человек, пять или шесть, всех разве упомнишь… Потравились чем-то… Машина пришла, в мешки их сунули… на крематорий увезли… я и ушла… (Рассматривает икону) и чо тут написано… Сирофим Соровский… во как… святой значит. И чо, тебе значит нужно молиться? Просить чего, или как?.. мне-то уже ничего не нужно, я на дороге шла, хорошую веревочку нашла… крепкая… метра три… хватит… А поговорить это можно, ты вроде старичок ладный, глаза только грустные… Можно я тебя Симой звать буду? Я ведь тоже уже старая. А может… может, перед тобой Симушка споведоваться можно? Ты ведь святой, к Богу… если он только есть, ближе, или как там? Что? На колени нужно? У меня ноги сильно опухли, но для тебя я попробую… (с трудом опускается на колени) Только я долго так не простою, потом подняться сама не смогу. Уж извини… и как, тебе про свою жисть рассказывать? Так я может вспомню только до середины… дальше как и не жила, сразу в старуху… Так как? Молчишь, значит сначала… (задумалась)

Сашок – Братик, она что, на свалке живет? В фанерном ящике?

Игнат – Где только люди не живут. Даже в Антарктиде?

Сашок – Антарктида, это где?

Игнат – Далеко. На южном полюсе.

Сашок – На южном… там, наверное, тепло. Как в Крыму.

Игнат – Я в Крыму не был… не знаю…

Бомжиха – Сначала про родителей. Мама… у меня, прости Господи, наверное, от нее у меня… пила сильно. С горя или еще от чего. Постоянно папу ругала и дралась. Много дней пьет, потом дня три меня ласкает, всякие хорошие слова… колыбельную на ночь. Потом опять… А папа был такой тихий. Я его очень любила. Когда мама пила, он меня с собой на работу водил. Он на вокзале работал… Ходил вдоль вагонов с длинным молоточком и по железу молоточком постукивал «тут-тук… тук-тук» потом слушал. Говорил, если не слушать, поезд может с рельсов упасть… У меня там в зале ожидания свое местечко было, у окна… на широком подоконнике я играла и в окно смотрела, как люди уезжают, приезжают. Как их провожают, встречают… Все думала – выросту большой и уеду далеко-далеко, и папу с собой возьму… Потом мамы не стало. Я видела, как ее закапывали… Это, наверное тогда случилось… может позже, в детском доме… уже не помню. Я замолчала. Совсем. Не могла, не хотела говорить ни с кем… только сама с собой, когда никто не слышит… когда рядом никого… Меня считали, что я ненормальная. Дурочка. А я просто молчала… В детский дом ко мне приходил папа, мы гуляли… потом перестал. Говорили мне, что он умер, но я им не поверила, все думала, что он без меня уехал далеко-далеко… Потом выросла, меня привели в мастерскую какую-то. Коробки клеила… комнату дали… дальше как в тумане – завертелось, закружилась… ничего не помню. Что-то ведь было и может быть и хорошего. Сыночек был, совсем такой маленький, Степочка… И куда все девалось? И куда эта жисть уходит, не пойму. Только чую я, край у меня пришел, не хочу больше такой жисти. Симушка пособи, подскажи как мне дальше? Молчишь? Прости, не могу больше на коленях, ноги затекли… (с трудом поднимается, садится на табурет) Вот, с тобой первым и