- Здорово… значит и я в тебе есть, а ты во мне? Если это так, тогда мне больше совсем ничего не страшно.
Вот такой диалог в первом совсем пустом вагоне.
А последний вагон немилосердно мотало. За день Шур выспался и теперь мечтал только об одном – как не слететь от всей этой болтанки с полки. В вагоне стало прохладнее, в голове Павла Петровича как-то тоже прояснилось и заполнилось отрывочным и нескладным монологом.
«Какого черта поперся? Доложил бы, так, мол, и так… сгорели. Одним словом, прошу уволить от этой «миссии» и отпустить в заслуженный отпуск. Пусть сами разгребают всю эту чертовщину. А с другой стороны. Вот скоро тебе на пенсию, оглянуться не успеешь. Появятся внуки. Хе… Начнут дергать тебя, старого мента за усы… «А ну, деда, расскажи про свои героические подвиги». А о чем рассказывать? Ловил плохих дядек, нарушивших закон. Без надобности не подставлялся… и вообще, просто делал свое дело. Так сказать, в меру своих способностей и усердия. Маловато будет! Черт, реклама дурацкая, интонацией запала… и вот надо же, сразу пива захотелось. Может, слезть, наконец, с полки, пока не скинуло на очередном повороте. Все равно не спится. Пиджачок одеть, помялся, поди, в пакете. Покурить в тамбуре и… и пивка бы. У проводника, если не дрыхнет, спросить? Или ждать, когда какой полустанок будет? Вроде бы Курган скоро… или уже проехали? Все. Надо слезать, днем выспимся. Вон, в середине вагона в картишки режутся мужики. Скоротаем время… Только бы… как его… Григорий Афанасьевич оказался на месте. К нему, к нему ребятишки двинулись. Куда им еще податься, горемычным. Разве что в тайгу закопаться. Ну, тут я пас, калачом не заманишь, а впрочем, кто его знает, видно будет. В Новосибирске»
2.
Новосибирск отметился утренней прохладой, поливочной машиной на привокзальной площади и каким-то стойким запахом малосольных огурцов. Ну да, конечно. Это же вот отсюда. С маленького рынка в ста метрах от вокзала. Павел Петрович прикупил полбуханки черного хлебушка, три огурчика, завернутых в листья укропа, пару вареных сосисок и с огромным удовольствием тут же, в скверике и позавтракал. После болтанки вагонной так приятно было посидеть под утренним, ласковым еще солнышком.
Впрочем, дело есть дело, и, убрав за собой лист газеты, стряхнув крошки налетевшим воробьям, Шур еще раз осмотрел в меру помятый пиджак, поправил кобуру под мышкой, поскреб отросшую щетину на щеках… вот, бритву не взял, да и ладно, нынче, говорят, это модно – двухнедельная щетина. А здесь еще только неделя прошла неполная. И молча, про себя, скомандовав – «правое плечо впе-ред», отправился на поиски Григория Афанасьевича. Пешком. Ориентируясь по карте, которую тут же на вокзале и купил вместе с местной свежей газетой. Посчитал, что часа за два… и город надо посмотреть, ведь когда еще придется попасть.
По дороге достал мобильник и первым делом позвонил Оксане в деревню. Соединили очень быстро, словно жена была рядом. Поговорили, в общем. «Ах, какие здесь помидоры. Ах, какие здесь огурцы. Ах, какой фингал под глазом у Кольки – подарок от парней из соседней деревни…». Словом, все нормально, и это радовало.
Дотопав до центра и сориентировавшись, Павел Петрович понял, что свои силы он явно не рассчитал, и надо будет топать еще часа… больше двух, сел на троллейбус. И правильно сделал, потому что снова началась жара и… одним словом, все правильно.
Дом оказался почти на окраине. Рядом строился новый микрорайон и, скорее всего, дом доживал последние если не месяцы, то последний год. Общежитие квартирного типа, с длинным коридором на весь этаж. Правда квартирки небольшие, но достаточно удобные по меркам начала семидесятых годов. И никаких стальных дверей, вахтеров, консьержек и прочих столичных прелестей подъездов.
На третьем этаже быстро нашел в торце самом нужный номер. Дверь, обитую дерматином с круглыми шляпками мебельных гвоздей. Звонил долго. Уже начал беспокоиться, не уехал ли куда… но, вдруг, без предупреждения, дверь резко открылась, и на пороге в одних трусах появился мужик бородатый, кудлатый со сна и сильно пьяный. Вернее, не успевший протрезветь со вчерашнего. И выше Петровича на голову.
Ни слова не говоря, рукой, больше похожей на большую совковую лопату, сделал приглашающий жест и пошел, не оборачиваясь в ванную.
Огляделся. Квартирка маленькая однокомнатная, но уютная. В комнате чистенько, забито книгами, полками с камнями, костями, всякими диковинными археологическими штучками. Зато на кухне… на кухне, по пустой посуде можно было определить, что хозяин пьет никак не меньше недели, закусывая, может статься одним хлебом и луком зеленым с солью. Хотя нет, колбасные деликатесы, вернее их остатки, тоже присутствуют.
- Рассказывай, мужик. – Вышел из ванны с мокрой еще головой и полотенцем на плече. - Знакомиться будем?
- Павел. Из Москвы.
- Уже хорошо. Григорий… Гриша.
Полез в холодильник и достал непочатую бутылку «Московской». Молча достал с полки еще один стакан и разлил по половине.
- Москвичей встречаем «Московской». С приездом и… поехали.
Выпили молча, лучком закусили. Под вторую достал из холодильника холодного копчения рыбину… налил по третьей. Закурили.
- Теперь рассказывай… Паша.
Водка ударила в голову, но Павел Петрович как мог связно поведал причину своего появления, опуская криминальные подробности. Особенно подробно рассказал о «камешках» и что теперь они, по всей вероятности, у Ильи и его, Павла, задача не допустить, чтобы эти «раритеты» (так он вроде выразился) не попали в нехорошие руки. И что ему, обычному менту, это дело поручено… что узнал он о Григории из магнитофонной записи Маши Мороз.
И тут случилось неожиданное. Григорий встал, слегка покачиваясь, и начал материться. Такой ненормативной лексики Шур в жизни своей не слышал. Это было что-то! Это была музыка. На всех знакомых и незнакомых, но от этого не менее понятных языках, прозвучала матерная Ода власти, правительству, закону, ФСБ. Но когда в «оборотах» пошли склонения милиции, Шур не выдержал. Сам от себя не ожидал. Он тоже встал и без подготовки, резко ударил справа в скулу заросшую. Только мелькнуло в голове – «уроет ведь…».
Но все произошло совсем не так. Григорий от удара только слегка покачнулся, но потом, вдруг, лицо его расплылось в широкой улыбке, и он полез целоваться.
- Старик, слушай, что ж ты сразу не сказал, что ты свой? Хе-хе… Пришлось твою злость попытать. У меня уже «словарный запас» стал иссякать. И если бы ты за честь своего мундира не вступился, выкинул бы тебя на хрен в окно. Между прочим, третий этаж. Ведь запросто, Паша, могло быть. Теперь верю, что ты действительно с благими намерениями и не враг моим друзьям.
- Да не враг я, не враг, Гриша.
- Тогда давай еще накатим по одной.
- Ты перво-наперво скажи, где мне их искать. Чтобы беды, какой не вышло.
- А чего их искать? Найдутся, не иголки, какие там. Если у меня не объявятся, то тогда точно знаю, где им быть надлежит. Какое число ныне на дворе?
- Восьмое августа.
- Вот ни хрена себе… стало быть, уже неделю целую не просыхаю. Нормальненько. Будем жить так. Сегодня еще пьем, завтра… допиваем. Потом, быстренько просыхаем и делаем вояж по родному краю. Устраивает? Вот и ладно. Пашенька, нас ждут такие вершины и глубины познания истины, спрятанные в стеклянной таре, ты не поверишь.
- Гриша, а этой… Мороз, ты все напридумывал?
- Обижаешь. Я ей и половины не выложил. А какая женщина… Паш, а может, по бабам?..
- А если ребятки появятся?
- Логично. Нам откатываться от стола нельзя. Только накатываться. А запасы у меня… еще на неделю хватит. Наливай!
В Красноярск поезд пришел в тот же день, ближе к вечеру. Заметно похолодало, собирался дождь, и в шортиках и маечках было не слишком приятно. А посему, пробежав пару сотен метров, Илья с Наташей успели перед самым закрытием попасть в магазин «Турист», где слегка приоделись по-походному, не забыв купить на всякий случай и плащи. Сели на такси и поехали на речной вокзал. Но по дороге, Илья, вдруг передумал и попросил шофера – женщину лет пятидесяти, очень плотненькую, беспрестанно смолившую какие-то вонючие папиросы (от сигарет она отказалась наотрез),
- Мать, давай лучше на правый берег, к докам…
- Как скажешь… сынуля. Между прочим, у меня хахаль твоего возраста.
- Ну, так это здорово. Значит, ты еще в подругах ходишь.
[justify]- Стараемся. Послушай, дружок, ты
. 