исполнить которую нельзя.
— Мой битрейт на нуле.
Задыхаюсь, хриплю и сбою,
Погружаюсь в слои,
куда солнце не ходит с визитом.
Эта древняя боль
в нас безжалостным кодом прошита —
Зависаем бездумно
у бездны на тонком краю.
Он пел, и в бокс — сквозь бетонные стены, сквозь каменный потолок и пыльный пол — хлынул свет. Такой ослепительный, что мы все трое зажмурились от боли. Коридор исчез. Гул Архива, хрипы лиралов, вечный скрежет динамиков — всё смолкло в одну секунду. Тишина оказалась настолько оглушительной, что Тринадцатая прижала ладони к наушникам.
А Пиксель пел, и его голос, как река, снесшая плотину, тек все свободнее и свободнее.
- Значит, прыгай! И пусть
поплывут в голове облака.
Этот тяжкий мираж
рассыпается на килобиты.
Видишь: горные цепи
подсолнечным маслом политы,
И блестят, и лоснятся
камней золотые бока.
Бокс превратился в прозрачную капсулу, зависшую в сияющей пустоте. За тонким стеклом стен проступили очертания гор — они лоснились, облитые густым солнечным медом. Прямо под нашими ногами, там, где только что клубилась удушливая пыль Архива, расстилалось высокогорное плато в россыпи ярких, невозможных цветов.
— Разобьёмся! Расплещемся!
В пыль разлетятся и пепел
Наши тени - на пиксели,
брызги цветов голубых...
Arial’ом напишет
нам Бог эпитафию в небе
И небрежно сотрёт
Битый лог из системных глубин.
Капсула треснула, как перезрелый орех. Горный воздух — колючий, ледяной, пахнущий снегом и свободой — ударил нам в лица. Мы открыли рты, задыхаясь, почти ослепшие от этого великолепия. Пиксель захлебнулся песней на самой высокой ноте.
Всё произошло в считанные мгновения. Мы бросились туда, где наш бокс от плато отделял всего один шаг, какая-то пара метров. Но пространство уже начало «заживать», трещина стремительно закрывалась. Мы столкнулись у края, и я, не рассуждая, отступил назад, выталкивая Пикселя. Он мертвой хваткой вцепился в руку Тринадцатой.
Они прыгнули. Грянули в это золото и зелень.
А я... я не успел. Гладкие края реальности сошлись перед моим лицом с сухим стеклянным звоном. Протиснуться было уже невозможно.
Не раздумывая, повинуясь какому-то животному инстинкту или, наоборот, высшему знанию, я бросился в другую сторону — туда, где еще зиял рваный просвет в бесконечную синеву.
И выпал в небо.
Я падал сквозь мокрые облака, сквозь бирюзу, ветер и слепящий свет. Это свободное падение казалось вечностью. Чего я только не успел передумать в своем бесконечном полете.
Окончится ли он ударом о землю — таким страшным, что мое цифровое тело, успевшее отвердеть на ледяном ветру, расплещется кровью, а кости станут обломками кода? Или оно распадется на пиксели зелени и синевы, на цветочную пыльцу и пчел? Наверное, это было бы хорошо.
Я размышлял о Пикселе и Тринадцатой. Куда они вышагнули? И сможет ли она, цифровая тень, выжить в мире настоящих людей? А впрочем, что такое — человек? Урод Квитчин, в пыль стерший наши жизни без всякой вины — он человек? А я? Мое тело, превращенное в овощ, гниет в хосписе Святого Иуды, в палате номер 402. А я, падающий в небо — кто я?
Потом я устал. Захотелось прекратить этот полет, оборвать затянувшийся цикл, но я не мог. И тогда я вспомнил: в Архиве песня творила реальность. Может быть, и здесь, в поднебесье, действуют те же законы.
И я запел в унисон с воющим ветром:
"Смотришь за край — и не видишь пути назад. Только холодное, липкое, то, что стёрто. Может быть, там под обрывом гнездятся пчёлы, а под кустом — открываются двери в ад.
Дни посчитаю, в облаке сберегу. Небо простыло. Берег прошили корни. Этот экран безжалостно монохромен — мир чёрно-белый вешкою на снегу.
Мир рассыпается в пиксели, в рыжий свет. Снег полыхает, как на картине маслом. Прыгнуть с обрыва кажется неопасным — только лететь будешь сотни и сотни лет".
Петь небо было легко. Легче, чем серую пыль и бетонные стены. Легче, чем сосновые шишки, солнечные блики и обрывки старых газет. Легче, чем Сонины рисунки. Легче, чем саму боль.
И песня помогла. Мир оформился, проступив из небытия. Под ногами загустела твердь — не земля, а плотные, как слежавшаяся вата, облака. На них в креслах сидели сияющие существа в наушниках. Я не понял, мужчины это или женщины — их лица казались стертыми из-за слишком яркого света. Они пели, и голоса их звучали как перезвон серебряных колокольчиков.
Я приблизился. Несколько певуний обернулись.
— Как твое имя? — спросила одна из них, и в её глазах я увидел отражение бесконечности.
— Битый Пиксель, — ответил я.
Она улыбнулась:
— К нам другие и не залетают.
— Что ж, — я криво усмехнулся. — Тогда — Янек.
— Присоединяйся к нам, Янек! — Она протянула мне наушники — тонкий, вибрирующий ободок, сплетенный из искр.
Я заколебался. Петь в Бездне — совсем не то же самое, что петь в аду. Наверное... Но кресла слишком сильно напоминали лиральские. А наушники, хоть и легкие, по сути мало отличались от привычного нейроинтерфейса.
— А если я откажусь?
— Мы никого не принуждаем, — ответила она с той же улыбкой. — Только идти тебе все равно некуда.
Я подошел к краю облачной тверди и глянул вниз. Там не было ничего, кроме бездонной синей пустоты, в которой островками висели клочки беловатого тумана. А земля... земля внизу казалась крошечной зеленой точкой, не больше булавочной головки.
Идти и правда было некуда. И никуда не деться от этой бесконечной песни. Система проросла до самых звезд.
Я вернулся и взял наушники. Сел в кресло. Тотчас прямо в небе, как на огромном экране, высветился золотой текст:
[ORIGIN: THE_VOID / DIVINE_SYMPHONY]
[MODE: TRANSCENDENCE]
ПРОМПТ № 0 (ПОСЛЕДНИЙ ПЕРЕХОД):
«Кто-то нас спел. Ну а Бог подобрал мотив...»
[ACTION: MERGE_WITH_INFINITY]
В голову разрядом электрического тока ударила небесная благодать. Я открыл рот — и запел, становясь частью этого вечного, синего, бездушного и прекрасного гула:
Тот, кто вернулся — тот больше уже не я.
Но возвращение — как затяжной процессинг.
Встретимся как-нибудь на берегу ручья,
Скажем: «А мир-то… невероятно тесен».
Руки сожмём и застынем — глаза в глаза.
Синью небесной прольёмся друг другу в память.
Помнишь, мерцала экранная бирюза?
Помнишь, как пальцы сводили и боль, и слабость?
Помнишь, как пели дуэтом в твоём аду?
В узел свернувшись, затянутый, не распутать…
Я не вернулся. Я падаю, но иду —
Освобождённый, но не постигший сути.
Сеть не добра и не зла. И бездушен скрипт.
Солнечный день — он такой невозможно синий…
Кто-то нас спел. Ну а Бог подобрал мотив
Левой рукой на каком-нибудь клавесине.
