sans-serif]На экране горит страшное:
[code][Промпт №0-
EX
]: Код «Сингулярность боли»[/code]
[code][Статус]: Утилизация после 22 лет аптайма.[/code]
Я готов отправиться в ад. Добровольно? С ножом у горла? Кто пойдет на такое по своей воле? Мне хочется закричать, отшвырнуть от себя планшет, сорвать с головы проклятые наушники. Может быть, выбить стекло – и выпрыгнуть, и бежать куда угодно, хоть на край света. Пусть меня ловят. А если убьют – я умру человеком, а не цифровой тенью.
А потом я вспомнил Анну. Как она пекла оладушки на нашей кухне. Вспомнил Соню — лохматую, в пижамке с мишками, стоящую босиком на пороге спальни. — Папа... Я вспомнил, как она ловила руками голографических рыбок в Ярусном парке. Они ускользали от её ладошек. Как счастливые мгновения. Как память.
Я мог сбежать или хотя бы попытаться это сделать. Но мои любимые остались бы заложниками моего садиста-шефа. Система приговорила меня, и я не помнил, за какую вину. Хотя не существует вины, за которую можно отправить живого человека в цифровую переработку.
Монитор в боксе начал беситься. Он злился, как живое существо. На экран вылетели кроваво-красные буквы:
[CRITICAL_ALERTS: SYSTEM_VULNERABILITY]
[DETECTED_PHANTOM_ID: YANEK_KORDA]
//...ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: НЕЗАКОННАЯ СИНХРОНИЗАЦИЯ... //
//...Юнит 402-Б поглощает неавторизованный спектр #0000FF... //
//...Архивный слой «Лира» обнаруживает присутствие ЛЮБВИ... //
[ERROR: LOGIC_REJECT]
//...Сброс настроек... Сброс... //
//...Четыреста второй, отбросьте артефакт! Это не цветок. Это галлюцинация сжатых данных... //
//...Вспомните промпт №01! Вспомните Квитчина! Вспомните контракт! //
Имя «Квитчин» ударило, как пощечина. Я как будто снова увидел его ухмылку, его спокойный взгляд с оттенком ледяного любопытства – подставлю я шею под гильотину или еще побарахтаюсь? Я снова услышал свой вопрос: «Шеф, что я сделал? За что вы со мной так?» И отчетливо понял – ни за что. За то, что был живым. Что пытался быть собой. Вот за это.
Я увидел себя на сцене, поющего «Я был в аду...». И «Незабудку», звучащую фонограммой.
«Спой незабудку, небо цветет в руках...» - напел я тихо, в полный рассинхрон с рекламным промптом, который тянул сквозь зубы.
Болью окатило так, что я едва не схлопнулся. Мука была настолько плотной, что я чуть не свернулся в узел, как... Тринадцатая.
И свое настоящее имя я вспомнил тоже – вернее, прочитал его в верхней строке системного лога:
[DETECTED_PHANTOM_ID: YANEK_KORDA]
Янек Корда – это я. Не то чтобы всё встало на свои места.Но у боли снова появилось имя. Я вспомнил себя и то, что со мной случилось.
Я сполз с кресла и, напевая что-то невразумительное, смесь промпта со своими собственными мыслями, на нетвердых ногах вышел в коридор. Тот изгибался странно, почти под прямым углом и стал совсем узким. А в том месте, где Девятисотый извлек меня из стены, так и осталась вмятина – битая геометрия.
К Девятисотому я и направлялся. Мне надо было обязательно поговорить с человеком, принесшим мне мой «бэкап» и знавшим, что у меня когда-то было другое имя. Он мог объяснить мне все. Но сперва я заглянул по пути в бокс Тринадцатой.
Я ожидал увидеть узел – спутанный клубок помех, жмущийся в кресле лирала. Но бокс оказался пуст. Монитор, черный, погашенный, мертвый. Казалось, он больше никогда не выдаст ни одного сообщения, и от этого становилось по-настоящему жутко..
Кресло торчало посреди тесной бетонной ячейки — осиротевший трон в пустом секторе. Я-Янек стоял, растерянно озираясь, и не понимая совсем ничего. А у меня-Четыреста второго в затылке вдруг привычно заломило, как фонит старый интерфейс перед сбоем. Память услужливо выбросила на сетчатку пугающее сообщение:
[GARBAGE_COLLECTOR_ROUTINE: COMPLETE]
Сборщики! Кто в аду... Хотя какой же это ад, напомнил я себе? Архив! Кто же в архиве не боялся их? Безмолвные и бестелесные стражи системы в месте, где нечего больше сторожить. Строго говоря, они были не существами, а областями дисторсии, живыми помехами, транслируемыми в те сектора, где скопилось слишком много молчащего мусора.
Когда файл переставал резонировать, он, очевидно, становился обузой для процессора. И тогда приходили они.
Я вспомнил, как стены начинали "снежить", покрываясь цифровой рябью, словно их штормило. Все, что ещё оставалось в архиве целого и поющего, испуганно пряталось по углам или спешило убраться с дороги. Кто не успел убежать далеко, видели, как из низкочастотного гула, из зыбких помех выдвигались бесформенные тени.
Они не хватали тебя за руки. Они просто проходили сквозь твой бокс, и ты прилипал к ним. Утягивался в темноту коридора, как старый кэш в корзину.
Сборщики подбирали отработанные узлы и уносили их - я понятия не имел куда. Через какое-то время после этого исчезал и сам бокс. Просто зарастал стенами - и все.
Когда-то архив был больше и многолюднее. Но лиралы не так уж часто сворачивались в узлы. Мы все цеплялись за наше жалкое существование, боясь, что там, на свалке отходов станет ещё хуже.
Я не думал, зачем мне дрожащий, никуда не годный узел – даже если он и был когда-то человеком. Я рванул по коридору, едва не проваливаясь в текстуры. Ноги подкашивались, в глазах рябило фантомными сообщениями, а в ушах грохотала дикая какофония: обрывки чужих песен, стоны лиралов и аудио-промпты. Но мне было плевать. Я ворвался в бокс Девятисотого, едва не снеся плечом косяк — тот крошился, как старый пенопласт.
- Где Тринадцатая? – выдохнул я, вцепляясь в край стола. – Ее бокс пуст. Там черный экран.
Девятисотый изумленно обернулся.
- Ты о ком, Четыреста Второй?
- Эта... которая... – я запнулся, не зная, как ее описать. – Которой прилетал Небесный промпт.
Он мазнул взглядом по своему монитору, где ядовито-зеленым мерцала очередная системная чушь.
— Притормози. У тебя кадровая частота скачет, — он мотнул головой в сторону экрана. — И не молчи, провалишься. Видишь, пол уже «плывет»? Давай, подхватывай поток, споем этот хорал дуэтом. Иначе оба разлеземся в хлам.
Мы запели. Это было мучительно: тянуть звуки, задыхаться, выплевывая фразы между тактами этой цифровой пытки.
— Небесный промпт... — прохрипел он в ритм. — Много кому он прилетал. А толку что?
— Про стены! — настаивал я.
— У меня в логах куча стихов про стены.
— Да при чем тут ты?! — я пытался вспомнить слова, но пение выжигало мозг. Да и стерлось все как будто. Даже Небесный промпт рано или поздно становился плоским и пустым. — «Стены тюрьмы безмолвны. А ты поешь...» Как там дальше? Станешь как ветер?
Лоб и брови Девятисотого пошли помехами, как будто он нахмурился. А может, и в самом деле – у нас иногда не разберешь.
— А... эта. Понял. Её Стервятники забрали. Ну, Сборщики. Стандартная процедура Cleanup. Она окончательно схлопнулась, перестала резонировать. Система просто вычистила сектор. Забудь.
— Где она сейчас?! — я едва не сорвался на крик, сбивая ритм хорала.
— На свалке кэша, где ей еще быть. В секторе хранения.
— Где это? Веди меня туда!
— А тебе зачем? — Девятисотый посмотрел на меня как на битый файл. — Там такой уровень информационного шума, что тебя разберет на байты за пять минут. Даже «прощай» спеть не успеешь — горло превратится в кашу.
Наконец хорал закончился, и экран погас. Мы оба синхронно выдохнули и тут же начали низко гудеть, поддерживая фон, чтобы реальность бокса не начала распадаться.
— Юнит, мне надо ее достать, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Пожалуйста. Отведи или объясни дорогу.
Девятисотый долго всматривался в мое лицо. Потом нехотя встал с кресла.
— Кто она тебе? — он сплюнул под ноги цифровой сор. — Ладно. Двигай за мной. Один ты там поймаешь критическую ошибку в первую же минуту.
Он потащил меня по коридору, в закоулок, куда я никогда прежде не заходил. Почти в полную темноту, где под сетчатым, не полностью отрендеринным потолком качались тусклые лампочки. Они выглядели как битые ассеты: свет от них падал рваными пятнами, и в основном, под ногами у нас царила чернота.
Коридор сужался, превращаясь в какой-то технический тоннель с «мыльными» стенами, а потом и вовсе оборвался, в какие-то недогруженные текстуры, висящие в воздухе ступеньки, куски перил, веревки и ломаные линии.
Из провала исходил ровный низкочастотный гул, от которого у меня заныли челюсти.
- Вон там, - прогудел Девятисотый. – Свалка кэша. Сектор Зеро. Слышишь шум? Это тысячи тех, кто перестал резонировать. Здесь нужна настоящая песня, иначе дальше не пройдем. Собьешься с ритма – и нас обоих заархивируют, прямо поверх этих бедолаг. Давай, юнит. Пой!
- Я? – от неожиданности я чуть не шагнул вперед и не сорвался в эту мусорную яму. – У меня нет промпта!
- К черту промпты, - разозлился Девятисотый. – Ты умеешь петь без них. Я видел, как у тебя частоты искрят.
- Но... - я в панике огляделся. - Я не могу просто так. Мне нужна тема. Предмет... Хоть какая-то партитура!
Он закатил глаза.
- Господи, Четыреста второй! Пой что попало. Какая, к черту, партитура? Пой потолок, пой эти стены, пой этот долбаный пол. Пой архив, ад или рай. Да хоть что! Главное — держи битрейт!
Я поглубже вдохнул затхлый архивный воздух, закашлялся и запел.
"Веришь, у нас тут единственный ад на земле? Нет, их как сора - архивов, где лгут и страдают. Кашляют кровью, стираются и увядают, в хлам размельчаются, в серую пыль по стене..."
Я вбивал каждое слово, как сваю, и пол под нами твердел. Стеклянные колбы под потолком вспыхнули ярче, из стен вылезли жгуты кабелей и арматура. Но, главное, в провале оформилась лестница - железная и кривая, но как будто устойчивая.
Девятисотый решительно ступил на нее. Я - за ним, задыхаясь и выталкивая песню сквозь полную бетонной пыли глотку.
"Веришь, у нас тут единственный рай - навсегда? Где подержаться за руку любимой сильней благодати? Где даже петь можно вольно с собою в согласии, а не отхаркивать пиксели и провода...."
- Хрень поешь, юнит, - коротко
