по-настоящему, Янек. Время не течет, оно стоит вонючей лужей... Двенадцать лет я пою этот мусор, пока ублюдок полирует свое кресло. И выхода нет.
— Я же вышел, — возразил я, пытаясь поймать его взгляд.
— Для тебя — да. Для меня — нет, — он отмахнулся, и его рука на миг стала прозрачной. — Хотя... ладно. Как там, наверху?
Я пожал плечами, чувствуя, как внутри всё сжимается от его слов.
— Весна. Черемуха цветет. «Телемедиа» всё такая же мерзкая.
Лицо Девятисотого на миг застыло статичной маской. Помехи облепили его подбородок, как серая щетина.
— Не сомневаюсь. Я ведь айтишник бывший. Стажер. Молодой был, дурак, после универа — думал, солидная контора. А этот жирный боров глаз на меня положил... — он сплюнул с отвращением. — Я и послал его. Не слишком вежливо. На следующий день он меня вызвал, ласковый такой. Говорит, надо оборудование испытать, нейроинтерфейс новой модели. Я, ни черта не подозревая, надел эти наушники. А он просто подошел и нажал «Принять». Я даже охнуть не успел — и вылетел из собственного тела прямо сюда.
Экран над нами снова мигнул, обновляя задачу:
[STATUS: SYSTEM_MAINTENANCE_FILL]
[INPUT_TYPE: DATA_RECYCLING]
[TASK: SPACE_FILLING]
ПРОМПТ №55-ИНЕРЦИЯ:
//...синий туман... // ...медленный снег... // ...все повторится снова... //...МЫ НИКУДА НЕ ТОРОПИМСЯ // [CONDITION: SLEEP_MODE_ACTIVE] // ИСПОЛНИТЬ В ЖАНРЕ: ЛЕНИВЫЙ_ШЕПОТ // РЕЗОНАНС: ГУЛ_ДАЛЕКИХ_ТРАСС //
[COMMAND: WHISPER_AND_WAIT]
— Мерзость, — выдохнул я, имея в виду не промпт.
- А что еще нам предложит система? — Девятисотый горько усмехнулся. — Ладно. Раз ты её вытащил... Эту твою. Дам тебе кое-что. Для неё. Подожди.
Он встал и, не оборачиваясь, шагнул прямо сквозь стену бокса, словно её и не было. Я только рот раскрыл. Через секунду он вернулся, протягивая мне что-то маленькое, чешуйчатое.
Сосновая шишка! Я взял её осторожно, как гранату с выдернутой чекой. Хрупкая, шершавая, невероятно настоящая среди этого цифрового бетона. Она ничем не пахла, но стоило мне закрыть глаза и вспомнить, как в нос ударил густой, смолистый аромат леса.
— Откуда она у тебя? — я поднял на него потрясенный взгляд.
— С воли прилетело, — ответил он туманно, и в его глазах впервые за всё время блеснула слабая искра тепла. — Иногда сюда проваливаются «артефакты». Считай, что это кэш из чьей-то счастливой памяти. Кстати, можешь звать меня Битый Пиксель.
— Это же не имя, — растерянно пробормотал я.
Он замялся, отводя взгляд к монитору.
— Имя — это слишком лично для Архива. Потом. Может быть, потом.
Я унес шишку в свой бокс и, пока пел по мусорным промптам, не выпускал её из рук. Перекатывал в ладонях, принюхивался. Стоило отвлечься — и запах исчезал, растворяясь в озоновой гари. Но когда я проводил подушечкой пальца по жесткой чешуйке, по всем её древесным заусенцам и зазубринам, осязание возвращалось толчком, как удар тока. Пиксели стягивались в кожу и живые нервные окончания. Казалось, даже воздух в боксе начинал зеленеть. В наушниках фонило, а я слышал сухой хруст шагов по хвое и далекий шорох ветра в сосновых кронах.
До встречи с Анной я любил вот так гулять в лесу, пиная шишки ногами. Смотреть, как свет ложится рыжими пятнами на землю. Дышать смолой и солнцем. Но моя жена не выносила «дикую» природу, предпочитая ей стерильную красоту Ярусного парка. И я почти забыл этот запах. Почти стер его из памяти.
Песня рождалась на кончиках пальцев. Сначала без слов, как импульс. Ощущение - но живое. Когда она начала выплескиваться через край, я понял, что готов.
В боксе Тринадцатой меня встретил всё тот же узел. Серый, зыбкий, словно нарисованный на запотевшем стекле. Но он не был пустым — внутри по-прежнему тлела синяя искра. Я протянул руку, и на этот раз она не провалилась в туман. Прикосновение вышло липким, странным, словно погружаешь ладонь в холодный кисель.
Я поднес шишку к губам и запел. Это не был хорал или рекламный джингл. Я вливал в Тринадцатую лес, которого она не видела целую вечность.
«Чтобы поверить в запах, не нужно петь, надо устать, принюхаться, приглядеться, руки к груди прижать и услышать сердце — не цифровое, гулкое, словно медь...»
Я чувствовал эти медные удары в собственной груди, и внутри узла что-то отозвалось. Забилось чаще. Словно в глубине серой мути проснулась бабочка и начала расправлять хрупкие, еще влажные крылья.
«Надо пройти в лесу по грибной тропе, — пел я, чувствуя, как горло саднит от напряжения, — чтобы с деревьев солнечно моросило. Чтобы на кончиках пальцев созрела сила и отражался полдень в густой смоле...»
Стены бокса начали «глючить». На сером бетоне проступили тени ветвей, а в воздухе замерцали солнечные блёстки — живая пыль, совсем не похожая на системный мусор. Зеленое марево густело, и зыбкий узел на моих глазах начал разворачиваться.
Проступили плечи. Линия шеи. Женщина... Тонкая, изможденная, с запрокинутой головой и волосами цвета сумеречного света. Она смотрела на меня с ужасом и бесконечной благодарностью. По её виску и шее струилась рваная черная трещина — след глубокого системного сбоя.
«Надо вкипеть в этот плотный зеленый драйв, хвойный коктейль на листве прошлогодней, прелой. Леса коснуться слухом, душой и телом...»
Я вложил всё, что во мне осталось живого, в последний аккорд. Не спел — выдохнул в самую её душу:
«Промпт на спасение:
Милая... be_alive!»
Рядом с креслом с сухим щелчком ожил монитор.
[ЛИРА-СЕССИЯ АКТИВНА] Стабилизация: критическая
[CONTEXT: PARTIALLY_RECOVERED]
[RECOMMENDATION: SINGULAR_VOICE_ACTIVATION]
Я ненавидел эти системные строчки. Но сейчас я был готов целовать треклятый пластик. Система приняла её! Увидела её как живой объект, а не как мусорный файл.
Тонкие губы Тринадцатой шевельнулись, едва заметно дрожа.
— Лес... — прошептала она, и этот звук был чище любой музыки. — Юнит... здесь пахнет настоящим лесом.
А на экран уже выскочил её первый рабочий промпт. И не важно, о чем он был. Теперь можно было выдохнуть. Она вернулась.
- Пой, - сказал я. - Милая, пой. А я подпою.
Тринадцатая подняла руку, медленно, рваным движением, и протянула ко мне, словно желая коснуться моего лица. Но не коснулась.
- Четыреста второй, - прошептала она сквозь песню. Почти с той же интонацией, с какой Анна когда-то говорила: "Яничек". - Ты поешь, и лес проступает. Я видела его. И солнце. Такое горячее.
Она осеклась, и ее лицо на миг исказилось, превратившись в месиво из серых квадратов.
- Там, на Свалке, - выдохнула она, и в ее глазах, огромных и пустых, отразился бесконечный ужас, - я пыталась умереть. Но ничего не получалось. Это самое страшное. Ты мертвая, я была мертвой... Но не могла до конца исчезнуть. Я лежала под другими узлами и чувствовала, как по мне ползают Стервятники. Они выкусывали из меня куски. Поедали заживо. Это так больно... Быть ничем, которое все ещё болит. Почему нас не могут отпустить даже в смерть, Четыреста второй?
Я покачал головой, не зная, что ей ответить.
Если бы я только знал! Я мог бы, наверное, вылечить ее, залатать эту ужасную трещину, эту черную молнию, разрезавшую плечо и уходящую под ключицу. Она не исчезала. Напротив, ее края мелко дрожали, и сквозь них проглядывала бесконечная пустота Архива — та самая серая муть, из которой я вытащил Тринадцатую.
- Все будет хорошо, - пообещал я и невольно накрыл ладонью эту дыру, словно пытаясь зажать рану. - Я больше не отпущу тебя туда.
Я понимал, что это только начало. В Архиве раны не зарастают полностью.
Теперь каждый цикл, когда промпты становились агрессивнее, трещина расползалась. Её края раздвигались, обнажая сырую боль, и Тринадцатая снова начинала "снежить".
Каждый раз мне приходилось собирать ее заново. Слой за слоем. Песня за песней. Я вплетал в ее распадающееся тело запах сосновой коры и нагретой солнцем травы, шум дождя по карнизу и тепло шерстяных одеял. Я штопал ее собой, своей памятью, не давая распаду взять вверх.
Мы сидели в полумраке бокса, два «битых файла» в сердце огромной безумной машины, и я знал: пока у меня хватает дыхания на последнюю ноту, Тринадцатая будет дышать в ответ.
А потом, забившись в свое кресло, я искал новые смыслы, новые слова. Магия старых понемногу выветривалась, как запах духов из открытого флакона. Голубая искорка незабудки почти погасла, превратившись в блеклое пятно на сетчатке. Сосновая шишка уже пахла еле-еле; приходилось подносить её к самому носу, вдыхать до боли в легких, чтобы уловить призрачный дух смолы. На вид она оставалась прежней, но на ощупь стала предательски гладкой, словно её отлили из дешевого пластика. Чешуйки больше не «собирали» пальцы, не дарили того живого прикосновения.
Я скользил взглядом по серым стенам, по экрану, по скучной сетке рендера на потолке. Становилось всё труднее видеть на нем облака, тени птиц или изгибы ветвей. Память слабела. Раньше я мог заставить этот потолок разойтись, впуская небесный свет, а теперь он стал просто бетонной плитой. Архив пережевывал меня — медленно, но верно. Забивал мозг рекламным спамом и попсой,
