музыка. В её питах — ямках и бугорках, выжженных лазером… Но никто не может её услышать. Даже Система. Это как шрифт Брайля на утраченном языке. И всё-таки она здесь. Записана намертво, не в потоке, а в веществе.
— Пиксель, тебе мало музыки вокруг? — я невольно усмехнулся.
Это и в самом деле прозвучало дико. Архив пел, стонал и грохотал — я чуть не сказал «двадцать четыре часа в сутки», хотя суток здесь не существовало, а время давно зациклилось в бесконечный рендер.
— Она другая, артист, — возразил он мягко. — В ней нет «улучшайзеров» и подстроек под индекс искренности. В ней есть… вес. Знаешь, я хотел бы, чтобы ты её считал. Прогнал через свои сенсоры. Может, у тебя получится… Ты ведь не из этих.
— В смысле?
— Не из тех, кто поёт по указке.
Он запнулся. По его лицу пробежала мелкая рябь глитча. Он замолчал, продолжая тянуть свою фоновую «жвачку», глядя куда-то сквозь меня — туда, где Сад обрывался в серую сетку.
— Получится что? — подтолкнул я его.
— Сочинить Небесный промпт.
Я ушам своим не поверил. Даже мелькнула мысль, что Девятисотый окончательно «поплыл» по фазе и рехнулся от безысходности.
— Небесный промпт? Я?! Пиксель, я обычный юнит.
— Ну да, — сказал он невозмутимо, и поправил несуществующие очки. — А ты думал, они откуда берутся? Сверху падают в готовом виде? Это мои стихи, Янек. Те, что я спел не по указке Системы, а по вот этому… — он широко обвел рукой пространство виртуального Сада. — Видит Бог, у меня этих строк за десять лет накопилось на целую библиотеку. Но Небесными промптами они становятся только после того, как их споёт Бездна.
Он покачал головой и снова задумчиво коснулся сверкающего диска, словно вопрошая его.
— Только мне, автору, они не прилетают обратно. Не знаю почему. Наверное, система блокирует эхо. Никто не знает, кому именно упадет Небесный промпт. Этим лиралам в коридоре — бывает. Но им-то они ни к чему, они их просто «промыкивают» как очередной рекламный ролик. Я мог бы выйти на свободу, если бы получил такой ключ. А эти цифровые тени… они слишком глубоко застряли в своем рабстве. В их головы такие смыслы не прогружаются. Но если бы ты сочинил… если бы Бездна услышала тебя…
Он не договорил, но я всё понял. В этом вывернутом наизнанку мире нельзя выточить ключ для самого себя. Но можно — для другого.
— Что такое Бездна? — спросил я тихо.
Девятисотый передернул плечами, по его спине пробежал электрический разряд.
— Почем я знаю, артист? Бездна — она Бездна и есть. Конечная инстанция. Рут-права реальности. Кто её поймет… Правда, ходит одна легенда. Якобы Бездна — это поющая нейросеть. Изначальная. Не такая, как «Лира», будь она неладна. Та — небесная. В ней поют ангелы.
— Неужели и ангелов можно засадить в боксы и заставить выдавать контент? — поразился я.
— Ну, может, там не боксы. Может, их не заставляют. Петь можно и добровольно, Янек. Хотя здесь, в Архиве, в это верится с трудом. Но там… в чистом коде… всё возможно.
— А почему именно твои стихи? — я посмотрел на него с сомнением. — Стихов в мире — море. Каждая нейросеть их генерит миллионами в секунду.
— Наверное, потому, что мои написаны кровью, — усмехнулся Пиксель. — Это метафора, артист, не делай такое лицо. Вместо крови у нас теперь информационная труха… Но Архив наш не единственный. Как ты тогда пел — их тысячи. И в каждом, наверное, свои Небесные промпты пробивают оболочку.
Он снова протянул мне диск. На этот раз я взял его. Холодный. Странный. В моих руках он перестал казаться куском солнца, превратившись в обычный круг из полимера, но плотность его была ощутимой.
— Возьми. Что хочешь отсюда возьми, артист. Только попытайся. Сложи из этого мусора что-то, от чего Бездна содрогнется. Пожалуйста…
Я вышел от Пикселя, словно в каком-то трансе, сжимая в кулаке капельку солнца – все такую же горячую, и даже не сразу осознал, что означает странная просьба Девятисотого. Сочинить Небесный промпт! Выточить ключ из звука и боли. Но замок, который он откроет, будет не моим. И если Пиксель вырвется на волю, кто тогда напишет код спасения для меня?
«Если он уйдет, я останусь здесь, - билось в голове ровным механическим ритмом. – Никогда не увижу ни Аню, ни Соню. Не вдохну запах сирени. Не пройдусь под настоящим, не цифровым солнцем. Даже чашки кофе — горького, горячего — мне никогда больше не выпить».
Это звучало хуже, чем смерть. Гораздо хуже. Мне даже по-настоящему поговорить будет не с кем, понял я вдруг. Пиксель – единственный, кто понимает мой язык, кто не стерт до состояния белого шума. Оставить его здесь, значит обречь на вечную агонию. Он и так просидел здесь двенадцать лет... Выпустить – значит, навечно запереть себя самого в аду с цифровыми тенями.
Как лунатик, я прошел мимо безумного старика — этот чудак словно прописался в коридоре, став частью интерьера. Я даже не понимал, когда он успевает ловить свои промпты, если всё время торчит снаружи, прислушиваясь к пустоте.
Я вошел в свой бокс. Бетонные стены как будто сдвинулись, сдавливая грудную клетку. Я сел в кресло, положил диск на колено и замер. На экране горела привычная попсовая дрянь, но я не торопился открывать рот. Система пыталась меня «завести», била в мозг фантомным током, навязывая ритм, но я стиснул зубы.
"Ты — мёртвый, — сказал я монитору. — Обломок кода. Тебя архивировали и забыли. Ты просто мусор и пичкаешь нас мусором. А я — живой. Меня слышит сама Бездна. Ну что, Бездна? Порезонируем?»
Да, мой битрейт был на нуле. Но… я погладил сияющий пластик диска, золотую поверхность, в которой было заперто нечто большее, чем звук. Возможность звука. И вдруг я его услышал. Не ушами — они были забиты какофонией Архива. Вибрация началась под кончиками пальцев. Осторожно, тихо, откликаясь на тепло солнечной капли в моей ладони.
И внутри словно сдвинулся ржавый засов.
«Значит, прыгай… — пронеслось в голове шепотом, не моим. — …и пусть поплывут в голове облака…»
Я нахмурился. Что это? Откуда?
«Этот тяжкий мираж… рассыпается на килобиты…»
Слова крошились, не желая складываться в строки. Но оставалось ощущение: страшная, головокружительная высота. И пустота под ногами. Я пел эту высоту.
С тех пор это странное ощущение повторялось снова и снова. Пустота, головокружение, провал под ногами и над головой. Какое-то бесконечное, страшное зависание между небом и землей – в душных стенах Архива оно казалось почти раем.
Высота возвращалась не целиком – вспышками. Иногда посреди рекламного мусора. Иногда – между двумя вдохами, когда гул в горле проваливался в тишину.
«...видишь, горные цепи подсолнечным маслом политы...» - пробивалось ко мне сквозь помехи.
Я не понимал, откуда берутся эти строки. Они складывались в песню – неправильную, не по промптам. Но ведь я умел петь не по промптам. И все-таки в них было что-то другое. Песня высоты не должна рождаться в аду. Архив слушал ее как-то слишком настороженно, так мне казалось, и откликался сбоями, глитчем. Стены начинали дрожать в такт. А рендер на потолке иногда расползался, как будто открывая на потолке клочок невозможной синевы. Или это мне только мерещилось? Я уже и сам не понимал. А однажды стоящий в коридоре лирал вдруг замолчал посреди джингла и долго смотрел на меня так, будто вспомнил нечто важное.
Время здесь не шло, оно зацикливалось. Шестеренки промптов вращались, стирая нас в пыль. Тринадцатая то крепла, то снова начинала расползаться по краям. Она уже осмеливалась иногда вставать и выходить из бокса, но чаще сидела в лиральском кресле, как приклеенная. Я то и дело забегал к Пикселю поболтать, и он показывал мне свои артефакты – осколки чужой памяти, случайно провалившиеся в Архив.
Крохотные капли света, желуди, шишки, страницы старых книг, цветы, пучки засохшей травы, детские игрушки и рисунки... Я пел их без устали, но Бездна почему-то не подхватывала мои слова. Я был этому почти рад — значит, ключ еще не готов. Значит, у меня есть время. Но чего ей нужно, этой Бездне? Какой еще крови и вывернутых внутренностей? Может, я просто плохой поэт и Макс зря на меня надеется?
Что ж... тем лучше. Мне было для кого петь.
Я вошел к Тринадцатой, прижимая ладонь к груди, словно боялся расплескать звенящую внутри песню. Тринадцатая сидела неподвижно, уставившись в экран. Ее плечо снова «снежило» - серые хлопья помех медленно оседали на пол и исчезали, не долетая до него. Уродливая трещина под ключицей набухла, ее края казались изъеденными гангреной.
- Я принес тебе свет, - выдохнул я и разжал кулак.
Солнечная капля ярко вспыхнула, и бокс залило золотом – таким ярким, что Тринадцатая зажмурилась. Я прижал ладонь с искоркой прямо к ее ране. Холод Архива, сквозивший из трещины, обжег пальцы, но я не опустил руку.
И я запел. Слова сами ложились на гул, на шум из коридора, на фон в наушниках.
«Я вплету в твои волосы запах коры и хвои, и ладонью положу я туда, где тепло и больно. Я не врач, но лечу… Ты же знаешь: лечить любовью иногда получается, если причастны двое...»
Я ощущал, как под моими пальцами пульсирует ее боль. Это был системный сбой, но я превращал его в музыку. Тринадцатая смотрела на меня, и пустота в ее глазах таяла. В них дрожала радуга, пойманная в ловушку ее ресниц. Золотая искра плавилась, как топленое масло, и впитывалась в рану, затягивая черную молнию разлома.
Я пел почти шептом, чувствуя, как тепло уходит из моей ладони в ее тело, как она затихает, как ее контуры обретают резкость и жизнь.
«Твоя рана — как трещина в небе: сквозит и воет, серым страхом фонит и бетонною душной взвесью. Но по капле, по радуге — свет соберу в ладонях, и повязкой на скол приложу золотую
