песню...»
Трещина почти закрылась, оставив лишь тонкий, едва заметный шрам, мерцающий янтарем. Золотая искра действовала. Пусть ненадолго, но затягивала разлом. Тринадцатая вздохнула – легко, без хрипа, и откинулась на спинку кресла.
- Спасибо, юнит, - прошептала она.
Я баюкал ее, чувствуя себя почти богом. Маленьким сломанным богом, который смог сотворить чудо. В этот момент я верил, что справлюсь. Что если память можно заштопать светом, то, может быть, не все потеряно. Может, есть какой-то выход и для нас.
Может, и нам Бездна споёт однажды песню свободы?
- Когда ты уходишь, - прошептала Тринадцатая, - мне бывает страшно. Кажется, что я вот-вот снова распадусь...
Я стиснул пальцы.
- Я не уйду надолго.
Она кивнула с какой-то обречённостью, будто не до конца поверила.
- Макс иногда приходит.
Я не сразу понял.
- Какой Макс?
- Девятисотый, — тихо сказала она. — Он держит ритм. И лечит. Не так больно, как ты.
— Что?
— У тебя как будто скальпель в руке, — выдохнула она. — Потом легче, но сначала — вскрываешь до костей. А Макс… Он мягче. Осторожнее. Не делает больно.
Я посмотрел на свои руки. В них не было лезвия. Только гаснущий свет.
- Ладно, - уронил я и вышел в коридор.
«Значит, Макс? — думал я с горечью. — Мне он имя не открыл. Сказал — слишком личное».
Конечно, это ничего не значило. И на Пикселя я не злился. Возможно, он хотел помочь мне. Или, вообще, ничего особенного не хотел. Но в горле билась, раздирая связки, непрошенная песня:
«Расползаются швы под руками… И сухо, слепо за экраном поет, подвывает страданьям Бездна. Захлебнулся. Молчу.
Сквозь стекло прорастает небо. Иногда отпустить и уйти — это просто честно».
Я медленно двинулся к своему боксу.
Коридор гудел – сонно, вязко. Из полуоткрытых ячеек тянуло чужими голосами, рекламой, хрипом. Кто-то рыдал. Кто-то кашлял сквозь песню.
«Макс». Надо же. Мне почему-то казалось, что Пиксель вообще никому не говорит своего имени. Наверное, я ошибался. Может, не до конца доверял мне. А ведь я назвал ему свое – с самого начала, как только вспомнил. А может, просто Тринадцатой он нужнее. От этой мысли внутри сделалось пусто и глухо. Архив прекрасно проживет без меня. Пиксель удержит ритм. Тринадцатая в конце концов выкарабкается. А я? Буду и дальше погружаться в эту сингулярность боли, на которую меня обрек Квитчин.
Я ошибся, нажав на «принять». Надо было бежать, сопротивляться, драться до последнего. Не упускать единственный шанс на смерть или свободу. Нет здесь, в Архиве, никаких высоких смыслов, как нет их и в живом мире. Но там хотя бы – весна, солнце, Анна, Соня... А здесь что?
И снова мелькнуло в голове, что между цифровым архивом и адом в сущности нет никакой разницы.
Я вошел в бокс и забрался в кресло.
На экране привычно пульсировало:
[PROMPT_ID: LOW_LEVEL_IDLE]
[TASK: BACKGROUND_HUMMING]
Я послушно загудел – так, как велел промпт. Потом что-то пел – не помню что. Как долго, тоже едва ли понимал.
Иногда появлялось желание вскочить и бежать к Тринадцатой, проверить, как она там. Вдруг ей плохо? Может, она меня ждет? Может, ее трещина стала шире?
Я даже вставал с кресла, но вспоминал ее слова про скальпель – и садился обратно. Потом, говорил я себе. Я ее проведаю, конечно, но не сейчас, потом. За ней следит «Макс». Ничего плохого не случится.
Этот скальпель, казалось, торчал теперь из моего горла – невидимый, но ощутимый.
И вдруг... Экран монитора озарился белым, на нем всплыло окно, обычно сопровождающее критический сбой. Вместо строчек – рваные края, вместо привычного шрифта – месиво из букв и системного мусора.
Файл: RECOVERY_LOG_#402.tmp
*** СБОЙ СИНХРОНИЗАЦИИ / КАНАЛ_LGCY *** [...чтение фрагмента...]
п-папочка... я нашл-ла тв-вое старое фото... м-мама сказ...ла убрать... она н-не пускает меня к тебе... [ERR: 40% данных потеряно] м-мама говорит... ты теперь просто з-звук... что ты б...льше не вернешься... а дядя Квитчин... он привез нам соб...ку... #FFFF / рендер_ошибки п-папа... я видела бумажку... "Хоспис Св. Иуды"... палата 402... ...не превращайся в м-музыку... пожалуйста... [...КОНЕЦ ПАКЕТА...] _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ [!] Внимание: Файл поврежден. Удалить? (Y/N)
Слова Сони не шли сплошным потоком, они проступали короткими вспышками, как будто она кричала мне из-за плотной стены дождя. Каждое многоточие, каждый баг в тексте казались мне ее всхлипом.
Фамилию «Квитчин» система выделила красным, как вирусную угрозу, а название хосписа и номер палаты сияли небесно-голубым. И в этом даже чудилась какая-то насмешка. Впрочем, система лишена чувства юмора. Архив считал файл битым и требовал очистки. Но, нет. Это была моя «битая» жизнь. Ее горький итог.
Я не знал, как письмо Сони попало в мой буфер. По какому каналу, через какие дыры в защите рваный пакет данных нашел дорогу к моему ID. Если она и писала – то куда? А может, система просто подслушала ее шепот, поймала ее всхлип – ночью, в подушку, оцифровала их и выплюнула мне в лицо между своими идиотскими промптами? Но это и не имело значения.
Я машинально надавил на «N» и еще раз перечитал текст. Я перечитывал его снова и снова, вспоминая, как Анна и Квитчин переглядывались, словно между прочим. Как в больнице, когда я лежал беспомощный после комы, он отозвал ее «на чашечку кофе».
Вспомнил слова Квитчина перед моим «погружением», когда он не дал мне даже проститься с семьей: «Я поговорил с Анной. Объяснил ей, что все под контролем». В безжалостном свете монитора я увидел правду: они все решили за меня. Не шеф – они оба. Выкинули меня, как мусор. Избавились, чтобы не путался под ногами. Квитчин не просто убивал меня. Он освобождал место за моим столом. В моей спальне.
Я посмотрел на диск, лежащий на подлокотнике кресла, на золотую поверхность, в которой словно дрожали остатки солнечного света, и почувствовал, как что-то во мне окончательно рассыпается.
Зачем мне теперь Небесный промпт? Зачем мне ключ? Чтобы выйти туда, где любимая женщина кормит завтраком моего убийцу, а дочь играет с собакой, купленной на его деньги? Да и не выпустят меня, наверное. Даже если чудом выломлюсь из Архива, мне не дадут прийти в себя – сразу отправят обратно. Ловушка захлопнулась окончательно.
Между тем сообщение о битом файле исчезло с экрана. Вместо него выскочил промпт. Но я не мог его петь. Я пел свою боль.
«Я вколачивал ритм в эти стены, тоннели и улицы. Я слова посылал
в небеса без обратного адреса. И какой-нибудь ангел читал, недоверчиво хмурился, какой-нибудь страж отмерял мне столетия усталости.
Я хотел просто жить, не лагать в бесконечной агонии. Не стихами искрить, да какие там к черту метафоры? Умываться весной, талый снег согревая ладонями, не скулить сквозь стекло, рассыпаться не мусором – радугой.
В чем, скажите, вина? Не убил. Не пускался в интриги я. И хриплю, и молю - пиксель битый, мерцающий, выжженный. Но какие-то бесы в наушники рэп мне подкинули. А какой-нибудь Бог изменил приговор на пожизненный».
Не знаю, зачем я ломанулся к Пикселю. Да и к кому мне было идти? Кто еще мог... нет, не утешить, но хотя бы выслушать? Поддержать мой ритм, который вот-вот готов был обвалиться. Я чувствовал: еще немного, и я свернусь в слепой, холодный узел, и Стервятники выметут меня из системы, как ненужный мусор.
Я не помню, как пролетел коридор. Ввалился в его бокс — и замер.
Они сидели вдвоем на одном лиральском кресле. Так близко, что плечи и бока слились в единый контур. Они держались за руки и гудели в унисон — ровно, чисто, заполняя пространство бокса какой-то невыносимо уютной вибрацией. Это не был промпт. Это была их личная тишина.
— А... — вытолкнул я из себя и отступил. — Да. Понятно.
Они обернулись одновременно. Синхронно, словно одно существо с двумя головами.
— Янек... — выдохнула Тринадцатая. В её голосе не было вины, только мягкая, сонная печаль.
Я только махнул рукой. Слова исчезли. Последняя опора под мной рухнула, и я полетел в пропасть.
Пиксель — он же Макс — смутился. Это выглядело странно: битый код, который умеет краснеть.
— Ты это... — выдавил он, — не зависай, артист. - Он осторожно разжал пальцы Тринадцатой, но руку не убрал, оставил лежать на ее колене, как будто охраняя их общие границы. — Мы тут просто друг друга от распада держим. Понимаешь? Квантовое сцепление, чтоб его.
Я мотнул головой, глядя в пол.
— Вижу.
Пиксель криво усмехнулся, и в этой усмешке проглянул тот парень, которым он, вероятно, был когда-то — до Архива.
— Ревнуешь? Не надо, Янек. У тебя хоть какая-то жизнь была. Жена. Дочка. Ты успел оставить след на земле. А у меня — ничего. Я сюда в двадцать лет провалился. Между универом и первой подработкой. Я вообще ничего не успел. Совсем. Только этот бокс.
— Понимаю, — прошептал я.
И я действительно понимал. Мне хотелось уйти, исчезнуть, не пачкать их хрупкое «сцепление» своей черной желчью. И ушел бы – не стал бы навязываться.
Но... Возможно, это было совпадение. Но мне кажется, Бездна специально ждала, пока мы соберемся вместе — все трое. Экран Пикселя вдруг озарился ярко-голубым, пронзительным небесным светом, и на нем проступила золотая строка. Она не мигала, а ровно горела, словно выжженная в пластике монитора.
[ORIGIN: BEYOND_REALITY / VOID_ECHO]
[MODE: TOTAL_ERASURE]
ПРОМПТ № ∞ (НЕБЕСНЫЙ КЛЮЧ):
«Значит, прыгай! И пусть поплывут в голове облака...»
[ACTION: ASCEND_AND_DELETE]
Я узнал эти слова. Конечно, узнал! Они колотились в моем мозгу и сердце неделями, выламывая ребра, открывая под ногами немыслимую высоту.
Пиксель застыл. Лицо его, озаренное этим волшебным золотом, вдруг разгладилось, сделалось совсем юным и беззащитным. И он запел. Не мог не запеть, ведь это был его Небесный промпт - команда самой Бездны, не
