бросил Девятисотый, обернувшись через плечо. - Но держит. Продолжай, не останавливайся! Мы уже на дне.
"Боль не вода, не напиться и рук не помыть. Не расплескай - пол от крови становится скользким..."
Я споткнулся, шагнув с последней ступеньки, и чуть не рухнул на серый, растрёпанный кокон - то ли совсем уже замолчавший узел, то ли что-то техническое.
"Песня - не пафос, а крик из-под серверной стойки. Свет утекает сквозь пальцы - зависшая нить".
— Дальше сам, юнит, — прохрипел Девятисотый, не сводя глаз с темного провала. — Ищи свою в этом мусоре, забирай, и валим. Пока Стервятники не начали сканирование.
— А могут? — спросил я, чувствуя, как мелко дрожат пальцы.
— Понятия не имею. Здесь вообще нет гарантированного аптайма.
Я огляделся. Свалка кэша простиралась до самого... я чуть не сказал «горизонта», но здесь не было линии горизонта, только край рендера. Необъятное темное пространство, заваленное узлами. Они лежали вповалку, громоздились штабелями, как горы горелых кабелей. Серые, плоские, с погасшими индикаторами, но всё ещё живые. Они дышали, стонали, изредка выплевывая обрывки джинглов и битых системных алертов. У большинства не хватало сил даже на это.
Я пошел вперед, стараясь не наступать на липкие провода, похожие на распотрошенные внутренности. Я твердил себе: «Это люди». Но видел только мусор. Шум стоял оглушительный. Моя голова распухла от этого гула, словно набитая ватой, и, кажется, начала сыпаться на пиксели.
«Ну же, Янек, соберись, — приказал я себе. — Если не вытащить её из этого ада в аду сейчас, то она пропала. Другого шанса не будет».
Я прислушался иначе. И белый шум вдруг распался, из него вырвались тонкие, как ниточки, световые вспышки. Зависшие в вечной агонии узлы не просто гудели. Они излучали слабые сигналы, что-то своё, главное. И среди этой мешанины - всплеск ярко-синего! Моя Незабудка, чистая нота, которую я вплел в Тринадцатую. А ещё - блеск Небесного промпта. Его я тоже услышал.
— Сюда! — крикнул я Девятисотому.
Мы увидели ее - холодную, пепельную, окончательно свернувшуюся в кокон. И только в самой глубине как будто что-то пульсировало. Билось едва-едва, как фантомное сердце. Когда я попытался поднять Тринадцатую, моя рука прошла насквозь, как через голограмму, а вокруг осыпался лёгкий, сухой порошок.
— Тише ты! — зашипел Девятисотый. — У неё структура посыпалась. Сейчас развалишь её на фрагменты. Давай, юнит, накачай её весом. Придай ей плотность!
— Как?! — я растерянно огляделся. Вокруг не было мониторов, только серая пыль.
— Сам знаешь как! Гони поток!
Я вдохнул едкую пыль архива и запел, вбивая слова прямо в её прозрачное тело:
«Пыль растворяется, но остаётся суть. Не в проводах, не в словах, не в картинке плоской. Бьётся на пиксели память, но тяжек зуд. Чешется будто не кожа, а сами кости...»
Тусклый кокон у моих ног пошел рябью помех, обретая очертания.
— Давай! — кивнул Девятисотый.
Мы подхватили её — холодную, почти невесомую — и поволокли к лестнице. Она крошилась под пальцами, но всё-таки держалась.
«Все, в тебе вшитое, не отобрать, не съесть, в стены ломиться бессмысленно, только больно. Это система уже расставляет сеть, эти стервятники жаждут напиться кровью...»
Мы втаскивали Тринадцатую по ступенькам, обливаясь фантомным потом, а на самом деле цифровым шумом, сором, черт знает чем, и она тяжелела в наших руках. Лестница ходила ходуном. Девятисотый чертыхался сквозь зубы, но в такт моей песне.
«Только не кровь в твоих жилах — труха трухой, сор и опилки — деревянное, неживое. Встань — и закружится небо над головой, выскочит солнце, как глитч, и погаснет снова. Небо как ад, разве только со знаком плюс. Прыгай как в жизнь, все равно никуда не деться....»
Я запнулся, когда мы вышли на верхнюю площадку, и чуть не выпустил Тринадцатую из рук. Да что там, я сам чуть не слетел с лестницы.Потому что в сером коконе вдруг прорезались глаза и взглянули на меня с такой мукой, что я онемел. А в Архиве молчать — значит удалиться.
— Юнит, логи тебя дери! — рявкнул Девятисотый. — Не сбивай частоту! Пой!
Я судорожно выдохнул, ловя ритм:
«Плачь, архивируйся, бейся, кричи: люблю! Громче кричи, раздирая по логам сердце...»
Мы буквально рухнули в её бокс и с трудом втиснули Тринадцатую в лиральское кресло. Оно как будто сопротивлялось, выгибаясь и выталкивая прочь дребезжащее тело. Рядом на столе мертво поблескивал черный, пустой монитор.
Девятисотый тяжело дышал, привалившись к бетонной стене. Его плечо наполовину ушло в текстуру, но он, кажется, даже не заметил этого.
— Ну и дисторсия от тебя, Четыреста второй, — он вытер лицо ладонью, и я заметил, как за его пальцами тянутся темные полосы помех. — Ну, притащили мы её. Только это уже не просто юнит, а фантом. Для системы её бокс — пустой слот. Она мертва, удалена. А дальше что? «Кричи: люблю»?
Я вздрогнул, не понимая, издевается он или нет.
— А можно её... вылечить?
Девятисотый криво усмехнулся, и в его глазах сквозь серый пепел пробилось что-то похожее на азарт игрока.
— В смысле, пропатчить? Восстановить из корзины? Не знаю. Никто раньше так не делал. Тени не возвращаются со Свалки. Но ты её из мусора вытащил... ты её как-то заставил «весить». Накачал данными. Может, если подать на неё прямой поток... — он передёрнул плечами. — Так что «громче кричи», как в твоей песенке. Но не сейчас.
Он грубо схватил меня за локоть и потащил к выходу.
— Уходим. Ты уже охрип, твой битрейт на нуле. Если замолчишь прямо здесь — мы все трое станем частью этого бетона. Двигай в мой сектор, туда последнее время промпты «ленивые» падают, на таком можно передохнуть.
Я в последний раз оглянулся. Она сидела в кресле, призрачная, едва заметная в темноте бокса, как недорисованный набросок, и снежила по краям. Но где-то в её глубине беззвучно пела синяя искра. Я слышал её так же отчётливо, как гул Архива, как хрип Девятисотого.
— Я вернусь, — прошептал я одними губами.
Мы выскочили в коридор. Мимо проплывали другие — тени былой «Лиры». Женщина, которая баюкала в ладонях пустой свет, принимая его за что-то ценное. Парень, похожий на подростка, с очень высоким, почти женским голосом. Еще один – поющий без слов. Я понятия не имел, что с ними не так, но, по правде говоря, в Архиве «так» не было ни с кем.
Мы нырнули в бокс Девятисотого. Я обессиленно привалился к подлокотнику кресла. Он – забрался внутрь и с хриплым выдохом откинулся на спинку.
— Вот я и дома, а, юнит? — в голосе его не было радости, только горькое облегчение.
На экране монитора нетерпеливо мерцало:
[STATUS: LOW_PRIORITY_BROADCAST]
[INPUT_TYPE: BACKGROUND_AMBIENT]
[TASK: IDLE_CONTENT_GENERATION]
ПРОМПТ №01-ФОН:
//...дождь по стеклу... // ...серый асфальт... // ...ритм капель... //...НЕ НУЖНО СЛОВ, ПРОСТО ДЫШИ В ТАКТ // [CONDITION: MINIMAL_RESONANCE] // ИСПОЛНИТЬ В ЖАНРЕ: МОНОТОННОЕ_МУРЛЫКАНЬЕ // РЕЗОНАНС: БЕЛЫЙ_ШУМ_УЮТА //
[COMMAND: HUM_TO_STABILIZE]
— Повезло, — выдохнул Девятисотый, не открывая глаз. — Белый шум. Просто гуди под нос, система сейчас ленивая, прожует и так. Можем спокойно поговорить.
Я кивнул, запуская в горле низкую вибрацию, подстраиваясь под нудный ритм «капель» на экране.
— Так кто ты, юнит? — он приоткрыл один глаз, бросив короткий, настороженный взгляд в темноту коридора. — Кто ты на самом деле?
Мне хотелось задать ему тысячу вопросов, но слова застряли в горле вместе с системным гулом.
— Меня убила не «Лира», — ответил я, дождавшись паузы в виртуальном дожде. — Я бывший артист из «Эхо-камеры». Знаешь таких? Ток-шоу, «Встречи с прошлым»... Из меня делали сосуд для чужих личностей. Сначала вкачали промпт психопата — я чуть семью не вырезал. Потом крыша, прыжок... Выжил. Решили, что я обязан им еще больше. А когда не продлил контракт — шеф подкинул мне «промпт на слом». Дальше - Архив. Кома. Небесный промпт. Очнулся — и снова на сцену, петь под фанеру в цифровой клетке. А теперь вот... за вольность на концерте сослали. Спел не то, что в сценарии было.
— За песенку? — переспросил он, и в его голосе не было удивления, только усталое узнавание. — Почерк Квитчина. Или кто там сейчас за главного?
— Он.
Девятисотый скривился, и по его щеке пробежала полоса графического мусора.
— Ненавижу. Наверное, до большого босса дорос, пока я тут на пиксели распадаюсь? Какой сейчас год на дворе, юнит? И как тебя звать в реале?
— Янек Корда. А год... тридцать второй. То есть 2132-й.
— Тридцать второй? — Девятисотый резко выпрямился, и воздух в боксе на мгновение остро запах озоном. — А я здесь с двадцатого. Двенадцать лет...
Он замер, уставившись в пустоту. Его пальцы судорожно вцепились в подлокотники, костяшки побелели, превращаясь в чистый код.
— Двенадцать лет, — повторил он шепотом. — Я думал — три года. Или сто. Здесь же, сука, даже пыль не ложится
