теоретически раздраженное сердце; тут видна решимость на первый шаг, но решимость особого рода, — решился, да как с горы упал или с колокольни слетел, да и на преступление словно не своими ногами пришел. Дверь за собой забыл притворить, а убил, двух убил, по теории. Убил, да и денег взять не сумел, а что успел захватить, то под камень снес. Мало было ему, что муку вынес, когда за дверью сидел, а в дверь ломились и колокольчик звонил, — нет, он потом уж на пустую квартиру, в полубреде, припомнить этот колокольчик идет, холоду спинного опять испытать потребовалось… Ну да это, положим, в болезни, а то вот еще: убил, да за честного человека себя почитает, людей презирает, бледным ангелом ходит
Р.Р. — Так… кто же… убил?..
П.П. — Как кто убил?.. да вы убили, Родион Романыч! Вы и убили-с… Вы меня, Родион Романыч, кажется, не так поняли-с, оттого так и изумились. Я именно пришел с тем, чтоб уже все сказать и дело повести на открытую.
Р.Р. — Это не я убил,
П.П. — Нет, это вы-с, Родион Романыч, вы-с, и некому больше-с,
Р.Р. — Опять вы за старое, Порфирий Петрович! Все за те же ваши приемы: как это вам не надоест, в самом деле?
П.П. — Э, полноте, что мне теперь приемы! Другое бы дело, если бы тут находились свидетели; а то ведь мы один на один шепчем. Сами видите, я не с тем к вам пришел, чтобы гнать и ловить вас, как зайца. Признаетесь, аль нет — в эту минуту мне все равно. Про себя-то я и без вас убежден.
Р.Р. — А коли так, зачем вы пришли? Я вам прежний вопрос задаю: если вы меня виновным считаете, зачем не берете вы меня в острог?
П.П. — Ну, вот это вопрос! По пунктам вам и отвечу: во-первых, взять вас так прямо под арест мне невыгодно.
Р.Р. — Как невыгодно! Коли вы убеждены, так вы должны…
П.П. — Эх, что ж, что я убежден? Ведь все это покамест мои мечты-с. И хоть я вас все-таки посажу и даже сам вот я пришел (совсем не по-людски) вам обо всем вперед объявить, а все-таки прямо вам говорю (тоже не по-людски), что мне это будет невыгодно. Ну-с, во-вторых, я потому к вам пришел…
Р.Р. — Ну да, во-вторых?
П.П. — Потому что, как я уж и объявил давеча, считаю себя обязанным вам объяснением. Не хочу, чтобы вы меня за изверга почитали, тем паче, что искренно к вам расположен, верьте не верьте. Вследствие чего, в-третьих, и пришел к вам с открытым и прямым предложением — учинить явку с повинною. Это вам будет бесчисленно выгоднее, да и мне тоже выгоднее, — потому с плеч долой. Ну что, откровенно или нет с моей стороны?
Р.Р. — Послушайте, Порфирий Петрович, вы ведь сами говорите: одна психология, а между тем въехали в математику. Ну что, если и сами вы теперь ошибаетесь?
П.П. — Нет Родион Романыч, не ошибаюсь. Черточку такую имею. Черточку-то эту я и тогда ведь нашел-с; послал господь!
Р.Р. — Какую черточку?
П.П. — Не скажу какую, Родион Романыч. Да и, во всяком случае, теперь и права не имею больше отсрочивать; посажу-с. Так вы рассудите: мне теперь уж все равно, а следственно, я единственно только для вас. Ей-богу, лучше будет, Родион Романыч!
Р.Р. — Ведь это не только смешно, это даже уж бесстыдно. Ну, будь я даже виновен (чего я вовсе не говорю), ну с какой стати мне к вам являться с повинною, когда сами вы уж говорите, что я сяду к вам туда на покой?
П.П. — Эх, Родион Романыч, не совсем словам верьте; может, и не совсем будет на покой! Ведь это только теория, да еще моя-с, а я вам что за авторитет? Я, может быть, и сам от вас кой-что даже и теперь скрываю-с. Не все же мне вам так взять да и выложить, хе-хе! Второе дело: как какая выгода? Да известно ли вам, какая вам за это воспоследует сбавка? Ведь вы когда явитесь-то, в какую минуту? Вы это только рассудите! Когда другой уже на себя преступление принял и все дело спутал? А я вам, вот самим богом клянусь, так «там» подделаю и устрою, что ваша явка выйдет как будто совсем неожиданная. Всю эту психологию мы совсем уничтожим, все подозрения на вас в ничто обращу, так что ваше преступление вроде помрачения какого-то представится, потому, по совести, оно помрачение и есть. Я честный человек, Родион Романыч, и свое слово сдержу.
Р.Р. — Эх, не надо! Не стоит! Не надо мне совсем вашей сбавки!
П.П. — Ну вот этого-то я и боялся! вот этого-то я и боялся, что не надо вам нашей сбавки. Эй, жизнью не брезгайте! Много ее впереди еще будет. Как не надо сбавки, как не надо! Нетерпеливый вы человек!
Р.Р. — Чего впереди много будет?
П.П. — Жизни! Вы что за пророк, много ль вы знаете? Ищите и обрящете. Вас, может, бог на этом и ждал. Да и не навек она, цепь-то.
Р.Р. — Сбавка будет… — засмеялся Раскольников.
П.П. — А что, стыда буржуазного, что ли, испугались? Это может быть, что и испугались, да сами того не знаете, — потому молодо! А все-таки не вам бы бояться, али там стыдиться явки с повинною.
Р.Р. — Э-эх, наплевать!
П.П. — То-то наплевать! Изверились да и думаете, что я вам грубо льщу; да много ль вы еще и жили-то? Много ль понимаете-то? Теорию выдумал, да и стыдно стало, что сорвалось, что уж очень не оригинально вышло! Вышло-то подло, это правда, да вы-то все-таки не безнадежный подлец. Совсем не такой подлец! По крайней мере, долго себя не морочил, разом до последних столбов дошел. Я ведь вас за кого почитаю? Я вас почитаю за одного из таких, которым хоть кишки вырезай, а он будет стоять да с улыбкой смотреть на мучителей, — если только веру иль бога найдет. Ну, и найдите, и будете жить. Вам, во-первых, давно уже воздух переменить надо. Что ж, страданье тоже дело хорошее. Пострадайте. Миколка-то, может, и прав, что страданья хочет. Знаю, что не веруется, — а вы лукаво не мудрствуйте; отдайтесь жизни прямо, не рассуждая; не беспокойтесь, — прямо на берег вынесет и на ноги поставит. На какой берег? А я почем знаю? Я только верую, что вам еще много жить. Знаю, что вы слова мои как рацею теперь принимаете заученную; да, может, после вспомните, пригодится когда-нибудь; для того и говорю. Еще хорошо, что вы старушонку только убили. А выдумай вы другую теорию, так, пожалуй, еще и в сто миллионов раз безобразнее дело бы сделали! Еще бога, может, надо благодарить; почем вы знаете: может, вас бог для чего и бережет. А вы великое сердце имейте да поменьше бойтесь. Великого предстоящего исполнения-то струсили? Нет, тут уж стыдно трусить. Коли сделали такой шаг, так уж крепитесь. Тут уж справедливость. Вот исполните-ка, что требует справедливость. Знаю, что не веруете, а ей-богу, жизнь вынесет. Самому после слюбится. Вам теперь только воздуху надо, воздуху!..
3.
Соня – Я, Матерь Божия ныне с молитвою перед Твоим образом ярким
сиянием. Не о спасении, не перед битвою, не с благодарностью иль
покаянием. Не за свою молю душу пустынную, за душу странника в свете
безродного.
(далее одновременно Соня и Раскольников)
Р.Р.- Любите ли вы уличное пение? Я люблю. Я люблю, как поют под
Соня – Но я вручить хочу душу невинную теплой Заступнице мира
Р.Р.- шарманку в сырой и темный осенний вечер. Непременно в
Соня – холодного. Окружи счастием душу достойную, дай ей
Р.Р.- сырой, когда у всех прохожих бледно-зеленые и больные лица.
Соня – сопутников, полных внимания, молодость светлую, старость
спокойную, сердцу незлобному мир упования…
Р.Р.- А еще лучше, когда снег мокрый падает, совсем прямо, без ветра,
знаете, и сквозь него фонари с газом блистают…
Соня – Кто там?
Р.Р. – Это я… к вам. Я поздно. Одиннадцать часов есть?
Соня – Есть… ах да, есть. Сейчас у хозяев часы пробили, и я сама слышала, - есть.
Р.Р. – Я к вам в последний раз пришел. Я может, вас больше не увижу. Я пришел одно слово сказать… Господи, какая же вы худенькая, вон какая у вас рука, пальцы-то как у мертвой.
Соня – Я и всегда такая была
Р.Р. – Когда и дома жили?
Соня – Да.
Р.Р. – Катерина Ивановна ведь вас чуть не била, у отца-то?
Соня – Била?.. Ах, что вы это, нет!
Р.Р. – Так значит, вы ее любите?
Соня – Её? А к-а-к же! Ах, вы ее… Если б вы только знали, ведь она совсем как ребенок, ведь у нее ум совсем как помешан от горя. А какая она умная была, какая великодушная, какая добрая! Била? Да, что вы это, Господи, била… Ну, а хоть бы и била, так что ж, ну так что ж? Вы ничего, ничего не знаете. Это такая несчастная и больная. Она чистая. Она вот верит, что во всем справедливость должна быть и требует, и хоть мучайте ее, а она несправедливого не сделает… Она вот только сама не знает, как это нельзя, чтобы справедливо все было в людях. И раздражается, как ребенок, да ведь как ребенок…
Р.Р. – Ну, а с вами что теперь будет? Они ведь на вас остались. Оно, правда, и прежде все было на вас, и покойник на похмелье к вам же ходил просить… Ну, а вот теперь-то что будет? Катерина Ивановна в чахотке злой, она умрет скоро. Куда вы их возьмете, коль не к вам? Ну, а коли заболеете и в больницу вас свезут, что тогда будет?
Соня – Этого не может быть…
Р.Р. – Почему же не может быть? Ведь не застрахованы же вы. Что тогда с детьми станется? На улицу пойдут всей гурьбой.
Соня – Бог этого не допустит.
Р.Р. – Ну, а копить нельзя? На черный день откладывать?
Соня – Нет.
Р.Р. – Ну да, разумеется… А пробовали?
Соня – Пробовала…
Р.Р. – Сорвалось. Ну да, разумеется, что и спрашивать… Вы от Капернаумова нанимаете?
Соня – Да.
Р.Р. – Они там, за дверью?
Соня – Да, и них такая же комната, как эта.
Р.Р. – Все в одной?
Соня – Да, в одной.
Р.Р. – Я бы в вашей комнате по ночам боялся.
Соня – Хозяева очень добрые, очень хорошие. И здесь вся мебель и все- все хозяйское. И дети их ко мне часто ходят.
Р.Р. – Косноязычные…
Соня – Только старший один заикается, а остальные просто больные, но не заикаются
Р.Р. – С сестрицей вашей, наверное, то же самое будет.
Соня – Нет, нет, этого не может быть. Бог такого ужаса не допустит. Ее Бог защитит, Бог!
Р.Р. – Да, может, и Бога вовсе нет! Вот нам представляется вечность, как идея, которую понять нельзя. Как что-то огромное-огромное. А представьте себе, будет там одна маленькая комнатка, ну вроде деревенской бани, закоптелая, а по всем углам пауки – вот и вся вечность. Мне в этом роде что-то мерещится… Соня, у меня сердце злое, да я ведь потому и пришел, что я зол. Я трус, я подлец… Нет, не то… Соня, я давеча сказал, что приду и скажу кто Лизавету убил… Угадай!.. Я не хотел… не хотел Лизавету убивать. Я только старуху пришел убить, а тут Лизавета вошла… Я только старуху… Да я ведь только вошь убил, бесполезную, гадкую, зловредную…
Соня – Это человек-то вошь?
Р.Р. – Не так все это, Соня, не так… Понимаешь, я прежде думал, что если ждать, когда все станут умными, то уж очень это долго будет. Потом я узнал, что не будет этого никогда, не переменится человек и не переделать его никому. Труда не стоит тратить. Потому что это закон, Соня, понимаешь, закон. И вот теперь я знаю, что только тот, кто силен умом и духом, тот над ними и властелин, кто многое посмеет, тот у них и прав, кто на большее сможет плюнуть, тот и законодатель. И мне вдруг ясно, ну вот, как солнце стало. Как же это? Ведь ни один до сих пор не смел и не смеет, проходя мимо всей этой нелепости, взять просто-запросто все за хвост и стряхнуть к черту… Я ведь только осмелиться захотел и убил… Только осмелиться…
Соня – И
