детей в этом смысле. Тут именно незащищенность-то этих созданий и соблазняет мучителей, и распаляет их гадкую кровь истязателей. Во всяком человеке, конечно, таится зверь, зверь сладострастной распаляемости от криков истязуемой жертвы, зверь безудержу спущенного с цепи, зверь нажитых болезней, подагр, больных печенок и прочее. Так вот, эту бедную пятилетнюю девочку эти образованные родители подвергали всевозможным истязаниям. Они били ее, секли, пинали ногами, не зная сами за что. Обратили все тело ее в синяки. Наконец, дошли до высшей утонченности: в холод, в мороз запирали ее на всю ночь в отхожее место, и за что, она не просилась ночью, - за это обмазывали ей все лицо ее калом и заставляли ее есть этот кал. И это мать, мать заставляла! И эта мать могла спать спокойно, когда ночью слышались стоны бедного ребеночка, запертого в подлом месте! Понимаешь ли ты это, когда маленькое существо, еще не умеющее даже осмыслить, что с ней делается, бьет себя в подлом месте, в темноте и холоде, крошечным кулачком своим в надорванную грудку и плачет своими кровавыми слезами к «Боженьке», чтобы тот защитил его. Понимаешь ли ты эту ахинею, друг мой и брат мой, понимаешь ли ты, для чего эта ахинея так нужна и создана? Без нее, говорят, и прибыть бы не мог человек на земле, ибо не познал бы добра и зла. Для чего познавать это чертово добро и зло, когда это столького стоит? Да ведь весь мир познания не стоит тогда этих слезок ребеночка к «Боженьке». Я не говорю про страдания больших, те яблоко съели, и черт с ними, пусть бы их всех черт забрал, но эти, эти!.. Мучаю я тебя, Алешка, ты как будто не в себе. Я перестану, если хочешь.
А.К. – Ничего, я тоже хочу мучиться.
И.К. – Слушай меня: я взял одних деток, для того, чтобы вышло очевиднее. Я клоп и признаю со всем принижением, что ничего не могу понять, для чего все так устроено. Люди, значит, сами виноваты: им дан был рай, они захотели свободы и похитили огонь с небеси, сами зная, что станут несчастны, значит нечего их жалеть. По моему, по жалкому эвклидовскому уму, я знаю лишь то, что страдание есть, что виновных нет, что все одно из другого выходит прямо и просто, что все течет и все уравновешивается, - но ведь это лишь эвклидовская дичь, ведь я знаю же это, ведь жить по ней я не могу согласиться! Что мне в том, что виновных нет и что я это знаю, - мне надо возмездие, иначе ведь я истреблю себя. Слушай: если все должны страдать, чтобы страданием купить вечную гармонию, то при чем тут дети? Для чего они-то тоже попали в материал и унавозили собой для кого-то будущую гармонию? Алеша, я не богохульствую! Понимаю же я, каково должно быть сотрясение вселенной, когда все на небе и под землей сольется в один хвалебный глас и все живое и жившее воскликнет: «Прав ты, Господи, ибо открылись пути твои!». Настанет венец познания и все объяснится. Но вот тут-то и запятая, этого-то я и не могу принять. Пока еще время, спешу оградить себя, а потому от вечной гармонии совершенно отказываюсь. Не стоит она слезинки хотя бы одного только замученного ребенка, который бил себя кулачком в грудь и молился в зловонной конуре своей неискупленными своими слезками к «Боженьке»! Они должны быть искуплены, иначе не может быть и гармонии. Но чем, чем ты их искупишь? Неужто тем, что они будут отмщены? Но зачем мне их отмщение? Зачем мне ад для мучителей? Что тут ад может поправить, когда те уже замечены? И потом, какая же гармония, если ад? И есть ли во всем мире существо, которое могло бы и имело право простить всех, вся и за все? Я простить хочу и обнять хочу, я не хочу, чтобы страдали больше. И если страдания детей пошли на пополнение той суммы страданий, которая необходима для покупки истины, то я утверждаю заранее, что вся истина не стоит такой цены. Я хочу оставаться со страданиями неотмщенными. Слишком дорого оценили гармонию, не по карману нашему вовсе столько платить за вход. А потому свой билет на вход спешу возвратить обратно. Не Бога я не принимаю, Алеша, я только мира им созданного, мира Божьего не принимаю, я только билет ему почтительнейше возвращаю.
А.К. – Это бунт.
И.К. – Бунт?.. Я не хотел от тебя такого слова. Бунт. Можно ли жить бунтом, а я жить хочу. Скажи мне сам прямо – отвечай: представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им, наконец, покой и мир, но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего одно только крошечное созданице, вот того самого ребеночка, бившего себя кулачком в грудь, и на неотмщенных слезках его основать это здание, согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги!
А.К. – Нет, не согласился бы.
И.К. – И можешь ли допустить идею, что люди, для которых ты строишь, согласились бы сами принять свое счастье на неоправданной крови маленького замученного, а приняв остаться навеки счастливыми?
А.К. – Нет, не могу допустить. Брат, ты сказал сейчас: есть ли во всем мире существо, которое могло бы и имело право простить? Но существо это есть, и оно может все простить, всех и вся, и за все, потому что само отдало неповинную кровь свою за всех и вся. Ты забыл о нем?
И.К. – А это единый безгрешный и его кровь! Не забыл. Знаешь, Алеша, ты не смейся, когда-то сочинил поэму, с год назад. Если можешь потерять со мной еще минут десять, то я б тебе рассказал.
А.К. – Ты написал поэму?
И.К. – О, нет, не написал. И никогда в жизни я не сочинил даже двух стихов. Но поэму эту я выдумал и запомнил. С жаром выдумал. Ты будешь первый мой читатель, то есть слушатель. Рассказывать или нет?
А.К. – Я слушаю.
И.К. – Поэма моя называется «Великий Инквизитор», вещь нелепая, но мне хочется ее тебе сообщить… Вот ведь, без предисловия невозможно. Видишь ли, действие у меня происходит в 16-том столетии, а тогда, как раз был в обычае сводить в поэтических произведениях на землю горние силы. Во Франции судебные клерки, по монастырям монахи давали целые представления. Во Франции судебные клерки, по монастырям монахи давали целые представления, и у нас в России занимались и будут заниматься драматическими представлениями на эту тему. Да вот, к примеру, одна поэмка, имеющая быть…
7.
ХОР – В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца Нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи ПОНТИЙ ПИЛАТ…
Пилат. – О боги, боги, за за что вы наказываете меня?.. Да, нет сомнения, это она, опять она, непобедимая, ужасная болезнь… гемикрания, при которой болит полголовы… от нее нет средств, нет никакого спасения… попробую не двигать головой… Подследственный из Галилеи? К тетрарху дело посылали?
Сек. – Да, прокуратор.
Пил. – Что же он?
Сек. – Он отказался дать заключение по делу и смертный приговор Синедриона направил на ваше утверждение
Пилат – Приведите обвиняемого… Так это ты подговаривал народ разрушить Ершалоимовский храм?
Иешуа. – Добрый человек! Поверь мне…
Пилат. – Это меня ты называешь добрым человеком? Ты ошибаешься. В Ершалаиме все шепчут, что я свирепое чудовище. Кентуриона Крысобоя ко мне… Преступник называет меня «добрым человеком». Объясните ему, как надо разговаривать со мной… Но не калечить
Марк – Римского прокуратора называть игемон. Других слов не говорить. Смирно стоять. Ты понял меня или ударить тебя?
Иешуа – Я понял тебя. Не бей меня.
Пилат – Имя?
Иешуа – Мое?
Пилат – Мое мне известно. Не притворяйся более глупым, чем ты есть. Твое
Иешуа – Иешуа.
Пилат – Прозвище есть?
Иешуа – Га-Ноцри.
Пилат – Откуда ты родом?
Иешуа – Из города Гамалы.
Пилат – Кто ты по крови?
Иешуа - Я точно не знаю. Я не помню своих родителей. Мне говорили, что мой отец сириец…
Пилат – Где ты живешь постоянно?
Иешуа – У меня нет постоянного жилища. Я путешествую из города в город.
Пилат – Это можер назвать короче – бродяга. Родные есть?
Иешуа – Нет никого. Я один в мире.
Пилат – Знаешь ли грамоту?
Иешуа – Да.
Пилат – Знаешь ли какой-либо язык, кроме арамейского?
Иешуа – Знаю. Греческий.
Пилат - Так это ты собирался разрушить здание храма и призывал к этому народ?
Иешуа – Я, доб… Я, игемон, никогда в жизни не собирался разрушать здание храма и кикого не подговаривал на это бессмысленное действие.
Пилат – Множество разных людей стекаются в этот город к празднику. Бывают среди них маги, астрологи, предсказатели и убийцы, а попадаются и лгуны. Ты, например, лгун. Записано ясно: подговаривал разрушить храм. Так свидетельствуют люди.
Иешуа – Эти добрые люди… игемон… ничему не учились и все перепутали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И все из-за того, что он неверно записывает за мной.
Пилат – Повторяю тебе, но в последний раз: перестань притворяться сумасшедшим, разбойник. За тобой записано не много, но записанного достаточно, чтобы тебя повесить.
Иешуа – Нет, нет, игемон. Ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там записано, я не говорил. Я его умолял: сожги этот пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал.
Пилат – Кто такой?
Иешуа – Левий Матвей. Он был сборщиком податей, я с ним встретился впервые на дороге в Вифагии, так, где углом выходит фиговый сад, и разговаривал с ним. Первоначально он отнесся ко мне неприязненно и даже оскорблял меня… то есть думал, что оскорбляет, называя меня собакой. Я лично не вижу ничего дурного в этом звере, чтобы обижаться на это слово… Однако, выслушав меня, он стал смягчаться, наконец бросил деньги на дорогу и сказал, что пойдет со мной путешествовать…
Пилат – О, город Ершалаим! Чего только не услышишь в нем! Сборщик податей, вы слышите, бросил деньги на дорогу!
Иешуа – А он сказал, что деньги ему отныне ненавистны. И с тех пор он стал моим спутником.
Пилат - Левий Матвей?
Иешуа – Да, Левий Матвей.
Пилат – А вот что ты все-таки говорил про храм толпе на базаре?
Иешуа – Я, игемон, говорил о том, что рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины. Сказал так, чтобы было понятнее.
Пилат – Зачем же ты, брожягя, на базаре смущал народ, рассказывая про истину, о которой ты не имеешь представления? Что такое истина?.. (в сторону) О, боги, боги мои! Я спрашиваю его о чем-то ненужном на суде… мой ум не служит мне больше… Яду мне, яду…
Иешуа – Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не только не в силах говорить со мной, но тебе даже трудно глядеть на меня. И я сейчас невольно являюсь твоим палачом, что меня огорчаешь. Ты не можешь даже думать о чем-нибудь и мечтаешь только о том, чтобы пришла твоя собака, единственное, по видимому существо, к которому ты привязан. Но мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет… Ну, вот, все и кончилось. И я чрезвычайно этому рад. Я советовал бы тебе, игемон, оставить на время дворец и погулять пешком где-нибудь в окрестностях, ну хотя бы в
