садах на Елионской горе. Гроза начнется… позже, к вечеру. Прогулка принесла бы тебе пользу большую, а я с удовольствием сопровождал бы тебя. Мне пришли в голову кое-какие мысли, которые могли бы, полагаю, показаться тебе интересными, и я охотно бы поделился бы ими с тобой, тем более, что ты производишь впечатление очень умного человека. Беда в том, что ты слишком замкнут и окончательно потерял веру в людей. Ведь нельзя , согласись, поместить всю свою привязанность в собаку. Твоя жизнь скудна, игемон.
Пилат – Развяжите ему руки… Сознайся, ты великий врач?
Иешуа – Нет, прокуратор, я не врач.
Пилат – Я не спросил тебя… Ты, может быть, знаешь и латинский язык?
Иешуа – Да, знаю.
Пилат – Как ты узнал, что я хотел позвать собаку?
Иешуа – Это очень просто. Ты водил рукой по воздуху. Как будто хотел погладить, и губы…
Пилат – Да… Итак, ты врач.
Иешуа – Нет, нет, поверь мне, я не врач.
Пилат – Ну, хорошо, если хочешь это держать в тайне, держи. К делу это прямого отношения не имеет. Так ты утверждаешь, что ты не призывал разрушить… или поджечь, или каким-либо иным способом уничтожить храм?
Иешуа – Я, игемон, никого не призвал к подобным действиям, повторяю. Разве я похож на сумасшедшего?
Пилат – О да, ты не похож на слабоумного. Так поклянись, что этого не было
Иешуа – Чем хочешь ты, чтобы я поклялся?
Пилат – Ну, хотя бы жизнью своей. Ею клясться самое время, так как она висит на волоске, знай это.
Иешуа – Не думаешь ли ты, что ты ее подвесил, игемон? Если так, ты сильно ошибаешься.
Пилат – Я могу перерезать этот волосок.
Иешуа – И в этом ты ошибаешься. Согласись, что перерезать волосок уж наверное может тот, кто аодвесил.
Пилат – Так, так. Теперь я не сомневаюсь в том, что праздные зеваки в Ершалаиме ходили за тобой попятам. Не знаю, кто подвесил твой язык, но подвешен он хорошо. Кстати, верно ли, что ты явился в Ершалаим через Сузские ворота верхом на осле, сопровождаемый толпой черни, кричавшей тебе приветствия как бы некому пророку?
Иешуа – У меня-то и осла никакого нет, игемон. Пришел я в Ершалаим точно через Сузские ворота, но пешком , в сопровождении одного Левия Матвея, и никто мне ничего не кричал, так как никто меня тогда в Ершалаиме не знал.
Пилат – Не знаешь ли ты таких, некоего Дисмаса, другого – Гесмаса и третьего – Вар-Раванна?
Иешуа – Этих добрых людей я не знаю.
Пилат – Правда?
Иешуа – Правда.
Пилат – А теперь скажи мне, что это ты все время употребляешь слова – «добрые люди». Ты всех, чтоли так называешь?
Иешуа – Всех. Злых людей нет на свете.
Пилат – Впервые слышу об этом. Но, может быть, я мало знаю жизнь… (секретарю) Можете дальше не записывать. В какой-нибудь из греческих книг ты прочел об этом?
Иешуа – Нет, я своим умом дошел до этого.
Пилат – И ты проповедуешь это?
Иешуа – Да.
Пилат – А вот, например, кентурион Марк, его прозвали Крысобоем – он добрый?
Иешуа – Да. Он, правда, несчастный человек. С тех пор, как добрые люди изуродовали его, он стал жесток и черств. Интересно бы знать, кто его искалечил?
Пилат – Охотно могу сообщить это, ибо я был свидетелем этого. Добрые люди бросались на него, как собаки на медведя. Германцы вцепились ему в шею, в руки, в ноги. Пехотный манипул попал в мешок, и если бы не врубилась с фланга кавалерийская турма, а командовал ею я – тебе, философ не апришлось бы разговаривать с Крысобоем. Это было в бою при Идиставизо, в долине Дев.
Иешуа – Если бы с ним поговорить, я уверен, что он резко изменился бы.
Пилат – Я полагаю, что мало радости ты доставил бы легату легиона, если бы вздумал разговаривать с кем-нибудь из его офицеров или солдат. Впрочем, этого не случится, к общему счастью, и первый, кто об этом позаботится, буду я… (в сторону) Игемон разобрал дело бродячего философа Иешуа, по кличке Га-Ноцри, и состава преступления в нем не нашел. В частности, не нашел ни малейшей связи между действиями Иешуа и беспорядками, происшедшими в Ершалаиме недавно. Бродячий философ оказался душевнобольным, вследствии этого смертный приговор Га-Ноцри, вынесенный Малым Синедрионом, прокуратор не утверждает. Но ввиду того, что безумные утопические речи Га-Ноцри могут стать причиной волнений В Ершалаиме, прокуратор удалят Иешуа из Ершалаима и подвергает его заключению в Кесарии Стратоновой на Средиземном море, то есть именно так, где резиденция прокуратора. Моя резиденция. (секретарю) Все о нем?
Сек. – Нет, к сожалению.
Пилат – Что еще там?.. Закон об оскорблении величества… (в сторону) Погиб!.. Погибли!.. Бесмертие… (Иешуа) Слушай, Га- Ноцри. Ты когда-либо говорил что-нибудь о великом кесаре? Отвечай! Говорил?.. Или н е… говорил?
Иешуа – Правду говорить легко и приятно.
Пилат – Мне не нужно знать, притно тебе говорить правду. Но тебе придется ее говорить. Но говоря, взвешивай каждое слово, если не хочешь не только неизбежной, но и мучительной смерти… Итак, отвечай, знаешь ли ты некоего Иуду из Кариафа и что именно ты говорил ему, если говорил, о кесаре?
Иешуа – Дело было так. Позавчера вечером я познакомился возле храма с одним молодым человеком, который назвал себя Иудой из города Кариафа. Он пригласил меня к себе в дом в нижнем городе и угостил
Пилат – Добрый человек?
Иешуа – Очень добрый и любознательный человек. Онвыказал величайший интерес к моим мыслям, принял меня весьма радушно…
Пилат – Светильники зажег…
Иешуа – Да, и попросил меня высказать свой взгляд на государственную власть. Его этот вопрос чрезвычайно интересовал
Пилат – И что же ты сказал? Или ты ответишь, что забылЮ что говорил?
Иешуа – В числе прочего я говорил, что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет власти кесарей, мкакй-либо иной власти. Человек прейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть.
Пилат – Далее!
Иешуа – Далее ничего не было. Тут вбежали люди, стали меня вязать и повели в тюрьму.
Пилат – Не свете не было и не будет никогда более великой и прекрасной для людей власти, чем власть императора Тиберия! И не тебе, преступник, рассуждвть р ней!.. Вывести конвой с балкона! (секретарю) Оставьте меня с преступником наедине, здесь государственное дело!
Иешуа – Я вижу, что совершилась какая-то беда из-за того, что я говорил с этим юношей из Кариафа. У меня, игемон, есть предчувствие, что с ним случится несчастье, и мне его очень жаль.
Пилат – Я думаю, что есть еще кое-кто на свете, кого следовало бы пожалеть более, чем Иуду из Вариафа, и кому предется гораздо хуже, чем Иуде!.. Итак, Марк Крысобой, холодный и убежденный палач, люди, которые били тебя, как я вижу, за твои проповеди, разбойники Дисмас, и Гестас, убившие сосвоими присными четырех солдат, и, наконец, грязный предатель Иуда – все они добрые люди?
Иешуа – Да.
Пилат – И настанет царство истины?
Иешуа – Настанет, игемон.
Пилат – Оно никогда не настанет… Преступник! Преступник! Прес9тупник! Иешуа Га-Ноцри, веришь литы в каких-нибудь богов?
Иешуа – Бог один, в него я верю.
Пилат – молчатьТак помолись ему! Впрочем… это не поможет. Жены нет?
Иешуа – Нет, я один.
Пилат – Ненавистный город… Если бы тебя зарезали перед твоим свиданием с Иудой из Кариафа, право, это было бы лучше.
Иешуа – А ты бы меня отпустил, игемон. Я вижду, что меня хотят убить.
Пилат – Ты полагаешь, несчастный, что римский прокуратор отпустит человека, говорившего то, что говорил ты? Или ты думаешь, что я готов занять твое место? Я твоих мыслей не разделяю! И слушай меня: если с этой минуты ты произнесешь хотя бы слово, заговоришь с кем-нибудь, берегись меня! Повторяю тебе – берегись!
Иешуа – Игемон!
Пилат – Молчать! Ко мне!.. Я утверждаю смертный приговор, вынесенный в собрании Малого Синедриона преступнику Иешуа Га-Ноцри… Марка Крысобоя ко мне!.. (Марку) Сдать преступника начальнику тайной службы и при этом передать ему распоряжение о том, чтобы Иешуа Га-Ноцри был отделен от других осужденных, а таеже о том, чтобы команде тайной службы было под страхом тяжкой кары запрещено очем бы то ни)было разговаривать с Иешуа или отвечать на каккие-либо его вопросы… (секретарю) Пригласить вол дворец президента Синедриона, двух членов его и начальника храмовой службы Ершалаим. Прошу устроить так, чтобы до совещания со всеми этими людьми я мог говорить с президентом раньше и наедине …
(Каифе) Я разобрал дело Иешуа Га-Ноцри и утвердил смертный приговор. Таким образом, к смертной казни, котороя должна совершиться сегодня, приговорены трое разбойников: Дисмас, Гестас, Вар-Раван и, кроме того, этот Иешуа Га-Ноцри. Первые двое, вздумавшие подбивать народ на бунт против кесаря, взяты с боем римской властью, числятся за прокуратором и, следовательно, о них здесь речь идти не будет. Последние же, Вар-Раван и Га-Ноцри, схвачены местной властью и осуждены Синедрионом. Согласно закону, согласно обычаю, одного из этих двух преступников нежно будет отпустить на свободу в честь наступающего сегодня великого праздника пасхи. Итак, прокуратор желает знать, кого из двух преступников намерен освободить Синедрион: Ва-Равана или Га-Ноцри?
Каифа – Синедрион просит отпустить Вар-Раввана.
Пилат – Признаюсь, этот ответ меня поразил. Боюсь, нет ли здесь недоразумения. Римская власть ничуть не покушается на права духовной местной власти и вам первосвященнику это хорошо известно, но в данном случае налицо явная ошибка, и в исправлении ошибки римская власть, конечно заинтересована. В самом деле: преступления Вар-Раввана и Га-Ноцри совершенно несравнимы по тяжести. Если второй, явно сумасшедший человек, повинен в произнесении нелепых речей в Ершалаиме и других местах, то первый отягощён гораздо значительнее. Мало того, что он позволил прямые призывы к мятяжу, но он еще убил стража при попытках брать его. Вар-Равван несравненно опаснее, чем Га-Ноцри. В силу всего изложенного, я прошу пересмотреть решение и оставить на свободе того из двух осужденных, кто менее вреден, а таким, без сомнения, является Га-Ноцри. Итак?..
Каифа – Синедрион внимательно ознакомился с делом и вторично сообщает, что намере освободить Ва-Раванна.
Пилат – Как? Даже после моего ходатапйства? Ходатайства того, в лице которого говорит римская власть? Первосвященник, повтори в третий раз.
Каифа – И в третий раз сообщаю, что мы освобождаем Вар-Раввана.
Пилат – (в сторону) Уходит, уходит навсегда… какая тоска… Бессмертие, пришло бессмертие… Чье бессмертие пришло?.. Ничего не понимаю… (Каифе) Хорошо. Да будет так. Тесно мне, тесно мне!..
Каифа – Сегодня душно, где-то идет гроза. О, какой страшный месяц Нисан в этом году!
Пилат – Нет, это не от того, что душно, а тесно мне стало с тобой, Каифа. Побереги себя, первосвященник.
Каифа – Что слышу я, прокуратор? Ты угрожаешь мне после вынесенного приговора, вынесенного тобой самим? Может ли это быть? Мы привыкли к тому, что римский прокуратор выбирает слова, прежде чем сказать. Не услышал бы нас кто-нибудь, игкмон.
Пилат – Что ты, первосвященник! Кто же может
