услышать нас сейчас здесь. Мальчик ли я, Каифа? Знаю, что гооврю и где говорю. Оцеплен сад, оцеплен дворец, так что мышь не проникнет ни в какую щель. Да не только мышь, не проникнет даже этот, как его… из города Кариафа. Кстати, ты не знаешь такого, первосвященник? Да… если бы такой проник сюда, он горько бы пожалел себя, и в этом ты мне, конечно, поверишь. Так знай же, что не будет тебе, первосвященник, отныне покоя! Ни тебе, ни народу твоему. Это я тебе говорю, Пилат Понтийский, всадник Золотое копье!
Каифа – Знаю, знаю!.. Знает народ иудейский, что ты ненавидишь его лютой ненавистью, и много мучений ты ему причинишь, но вовсе ты его не погубишь! Защитит его Бог! Услышит нас всемогущий кесарь, укроет нас от губителя Пилата!
Пилат – О нот! Слишком много ты жаловался на меня кесврю, настал теперь мой час, Каифа! Теперь полетит весть от меня, да не наместнику а Антиохию и не в Рим, а прямо на Каприю, самому императору. Весть о том, как вы заведомых мятежников в Ершалаиме прячете от смерти. И не водой из Соломонова пруда, как я хотел для вашей же пользы, напою я тогда Ершалаим, нет, не водой! Вспомни, как мне пришлось из-за вас снимать щиты с вензелями императора со стен, перемещать войска. Пришлось, видишь, самому поехать глядеть, что у вас тут твориться! В спомни мое мое слово, увидишь ты здесь первосвященник не одну кагорту в Ершалаиме, нет! Придет под стены города полностью легион бульмината, подойдет арабская конница. Тогда услышишь ты горький плач и стенания! Вспомнишь ты тогда спасенного Ва-Раввана
Каифа – Веришь ли ты, прокуратор, сам тому, что говоришь? Нет, не веришь. Ты хотел его отпустить затем, чтоб он смутил народ и над верою надругался, и подвел народ под римские мечи. Ведь он же говорил: «Вы слышали, что сказано: «Око за око и зуб за зуб», а я говорю: «Не противься злому». Но я первосвященник иудейский, покуда жив еще не дам на поругание веру и защищу народ! Ты слышишь, Пилат? Прислушайся, прокуратор!.. Ты слышишь, прокуратор ропот толпы?..
Пилат – Дело идет к полудню. Мы увлеклись беседой, а между тем надо продолжать… Я утверждаю смертный приговор Иешуа Га-Ноцри и спрашиваю у членов Синедриона, кого из преступников угодно оставить в живых?
Каифа – Очень хорошо. (секретарю) Занесите в протокол… Пора!.. Именем кесаря императора!.. Четверо преступников, арестованных в Ершалоиме за убийство, подстрекательство к мятежу и оскорбление законов и веры, приговорены к позорной казни – повешанию на столбах! И эта казнь сейчас совершится на Лысой горе! Имена преступников – Дисмас, Гестас, Вар_Равван и Га-Ноцри. Но казнены из них будут только трое, ибо, согласно закону и обычаю, в честь праздника пасхи, одному из осужденных, по выбору Малого Синедриона и по утверждению римской власти, великодушный кесарь император возвращает его презренную жизнь!.. Имя того, кого сейчас при вас отпустят на свободу… (в сторону) Все? Все. Имя!.. Вар-Равван!..
………………………………………………………………………………………………………………………..
И.К. - Ну, вот и моя поэмка была бы в таком же роде. У меня на сцене появляется Он. 15 веков минуло тому, как Он дал обетование: «Се гряду скоро. О дне же том и часе не знает даже и сын. Токмо лишь Отец мой Небесный», так изрек Он и сам еще на земле. Действие у меня происходит в Испании, в Севильи, в самое страшное время инквизиции. По безмерному милосердию Своему, Он приходит еще раз между людьми в том самом облике человеческом, в котором ходил между людьми 15 веков назад. Он появляется тихо, незаметно, и вот все – странно это – узнают Его. Солнце любви горит в Его сердце, лучи света, просвещения и силы текут из очей Его и, изливаясь на людей, сотрясают их сердца ответной любовью. И вот в эту самую минуту вдруг проходит мимо собора на площади сам кардинал – Великий инквизитор. Это девяностолетний почти старик. Он останавливается перед толпой и наблюдает издали. Он все видел. Лицо его омрачилось. Он простирает перст свой и велит страже взять Его. Стража приводит пленника в тесную и мрачную тюрьму в древнем здании святого судилища. Проходит день, настает темная, горячая и бездыханная севильская ночь. Среди глубокого мрака вдруг отворяется железная дверь тюрьмы.
8.
И. – Это ты?.. Не отвечай, молчи. Ты и права не имеешь ничего прибавить к тому, что уже сказано? тобой прежде. Зачем ты пришел нам мешать? Ты пришел нам мешать, и сам это знаешь. Но знаешь ли, что будет завтра? Я не знаю, кто ты, да и знать не хочу. Ты ли это, или только подобие его, но завтра я осужу и сожгу тебя на костре, как злейшего из еретиков, и тот самый народ, который целовал твои ноги, по одному моему мановению бросится подгребать к твоему костру угли, знаешь ли ты это? Да, ты это знаешь…
А.К. – Я не совсем понимаю, Иван, что это такое? Безбрежная фантазия, ошибка старика или путаница, недоразумение, ки про кво?
И.К. – Прими хоть последнее, если уж тебя так разбаловал современный реализм. Тут дело в том только, что старику надо высказаться за все девяносто лет, о чем все девяносто лет молчал.
А.К. – А пленник молчит? Глядит на него и не говорит ни слова?
И.К. – Да, так.
И. – Молчи. Все, что ты вновь возвестишь, посягнет на свободу веры людей, ибо явится как чудо, а свобода их веры тебе была дороже всего еще тогда, полторы тысячи лет назад. Не ты ли говорил: «Хочу сделать вас свободными» Ну вот, ты теперь увидел этих «свободных» людей. Да, это дело нам дорого стоило. Сколько веков мучились этой свободой, но теперь это кончено и кончено крепко. Ты смотришь на меня кротко и не удостаиваешь меня даже негодования? Но знай, что теперь эти люди уверены более, чем когда-нибудь, что свободны вполне, а между тем сами же они принесли свободу свою и покорно положили ее к ногам нашим. А того ль ты желал? Человек устроен бунтовщиком. Разве бунтовщики могут быть счастливы? Тебя предупреждали, ты не имел недостатка в предупреждениях, но ты не послушал предупреждений, ты отверг единственный путь, которым можно было устроить людей счастливыми. Ты обещал, ты утвердил своим словом, ты дал нам право связывать и развязывать, и уж конечно, не можешь и думать отнять у нас это право теперь. Зачем ты пришел нам мешать? Страшный и умный дух самоуничтожения и небытия, великий дух говорил с тобой в пустыне, и нам передано в книгах, будто бы он искушал тебя. Так ли это? Можно ли было сказать хоть что-нибудь истиннее того, что он возвестил тебе в трех вопросах? В явлении этих трех вопросов и заключалось чудо. По одним вопросом этим, лишь по чуду их появления, можно понимать, что имеешь дело не человеческим текущим умом, а с вековечным и абсолютным. В этих трех вопросах как бы совокуплена в одно целое вся дальнейшая история человечества.
Вспомни первый вопрос: «Ты хочешь идти в мир и идешь с голыми руками, с каким-то обетом свободы, которого они в простоте своей и в прирожденном бесчинстве своем, не могут и осмыслить, которого боятся и страшатся – ибо ничего и никогда не было для человека и человеческого общества невыносимее свободы! А видишь ли сии камни? Обрати их в хлебы, и за тобой побежит человечество как стадо, благодарное и послушное». Но не захотел лишить человечества свободы и отверг предложение. Ты возразил, что не единым хлебом жив человек. Но во имя этого самого хлеба земного и восстанет на тебя дух земли, и сразится с тобой и победит тебя. Пройдут века, и человечество провозгласит устами своей премудрости, что преступления нет, а стало быть нет и греха, а есть лишь только голодные. «Накорми, тогда и спрашивай с них добродетели!». Вот, что напишут на знамени, которым разрушится храм Твой. Никакая наука не даст им хлеба, пока они будут оставаться свободными, но кончится тем, что они принесут свою свободу к ногам нашим и скажут нам: «Лучше поработите нас, но накормите нас». Поймут, наконец, сами, что свобода и хлеб земной вдоволь для всякого вместе немыслима. Никогда не сумеют они разделиться между собой! Убедятся тоже, что не могут быть никогда и свободными, потому что малосильны, порочны, ничтожны и бунтовщики. Ты обещал им хлеб небесный, но может ли он сравниться в глазах слабого, вечно порочного и вечно неблагодарного людского племени с земным? Приняв «хлебы», ты бы ответил на всеобщую и вековечную тоску человеческую – «перед кем преклониться». Но ищет человек преклониться перед тем, что бесспорно, сыскать такое, чтоб все уверовали, и чтоб непременно все вместе. Ты знал, ты не мог не знать, эту основную тайну природы человеческой. Но ты отверг единственное абсолютное знамя, чтобы заставить всех преклониться перед тобой бесспорно, - знамя хлеба земного, и отверг во имя свободы и хлеба небесного. Нет у человека заботы мучительнее, как найти того, кому передать поскорее этот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается. Но овладеет свободой людей лишь тот, кто успокоит их совесть. В этом ты был прав. Ибо тайна бытия человеческого не только в том, чтобы жить, а в том, для чего жить. Спокойствие и даже смерть человеку дороже свободного выбора в познании добра и зла. Нет ничего обольстительнее для человека, чем свобода его совести, но нет ничего и мучительнее. Вместо того, чтобы овладеть людской свободой, ты умножил ее и обременил мучениями душевное царство человека вовеки.
Есть три силы, единственные три силы на земле, могущие навек победить и пленить совесть этих слабосильных бунтовщиков, для их счастья – этисилы: чудо, тайна и авторитет. Ты отверг и то, и другое, и третье. Ты не бросился вниз, когда страшный и премудрый дух поставил тебя на вершине храма и сказал: «Если хочешь узнать, Сын ли ты Божий, сверзись вниз». О, конечно, ты поступил тут гордо и великолепно, как Бог. Но они-то, Боги ли? Ты не знал, что чуть лишь человек отвергнет чудо, как тотчас отвергнет и Бога, ибо человек ищет не сколько Бога, сколько чудес. «Сойди с креста, кричали они тебе, и уверуем, что это Ты». Ты не сошел, потому, что опять-таки не захотел порабощать человека чудом и жаждал свободной веры, свободной любви, а не рабских восторгов невольника перед могуществом, раз и навсегда его ужаснувшем. Но и тут ты судил о людях слишком высоко. Озрись и суди. Прошло столько веков, поди, посмотри на них, кого ты вознес до себя?
Мы исправили подвиг твой и основали его на чуде, тайне и авторитете. И люди обрадовались, что их вновь повели, как стадо, и что с сердец их снят, наконец, столь страшный дар свободы, принесший им столько муки. К чему же ты пришел нам мешать? Рассердись, я не хочу любви твоей, потому что сам не люблю тебя. Мы не с тобой, а с ним, вот наша тайна! Но кто виноват? Дело это до сих пор в начале, но оно началось. Много выстрадает земля, но мы достигнем и будем кесарями и тогда уже помыслим о всемирном счастье людей. А между тем, и тогда мог взять меч кесаря. Зачем ты отверг этот последний дар? Приняв этот третий совет могучего духа, ты восполнил бы все, что ищет человек на земле, то есть, перед кем преклониться, кому вручить свою свободу, и каким образом соединиться, наконец, всем в бесспорный общий и согласный муравейник, ибо потребность всемирного соединения есть третье и последнее мучение людей. Получая от нас хлебы, конечно, они ясно будут видеть, что мы их же хлебы, их же руками добытые, берем у них, чтобы
