глуп… Так и видно молодого человека. Друг мой, не в одном уме только дело! У меня от природы сердце доброе и веселое. Ты, кажется, решительно принимаешь меня за поседелого Хлестакова, и, однако, судьба моя гораздо серьезнее. Каким-то там довременным назначением, которого я никогда разобрать не мог, я определен «отрицать», между тем я искренне добр и к отрицанию совсем не способен. Нет, ступать отрицать, без отрицания-де не будет критики, какой журнал, если нет отделения критики!.. Без критики будет одна «осанна»… Но для жизни мало одной «осанны», надо, чтоб «осанна-то» эта проходила через горнило сомнения. Я, впрочем, во все это не ввязываюсь; не я сотворил, не я и в ответе. Ну, и выбрали козла отпущения, заставили писать в отделении критики, и получилась жизнь. Мы эту комедию понимаем: я, например, просто и прямо требую себе уничтожения. Нет, живи, говорят, потому что без тебя ничего не будет. Если бы на земле все было бы благополучно, то ничего бы и не произошло. Без тебя не будет никаких происшествий, а надо, чтобы были происшествия… Вот и служу скрепя сердце, чтобы были происшествия, и творю неразумное по приказу. Люди принимают всю эту комедию за нечто серьезное. Даже при всем своем бесспорном уме. В этом их трагедия. Ну, и страдают, конечно, но… все же живут, живут реально, не фантастически. Ибо страдание-то и есть жизнь. Без страдания какое было бы в ней удовольствие – все обратилось бы в один бесконечный молебен: оно свято, но скучновато. Ну, а я?.. Я страдаю, а все же не живу. Я икс в неопределенном уравнении. Я какой-то призрак, который потерял все тконцы и начала, и даже сам позабыл, наконец, как и назвать себя. Я отдал бы всю эту надзвездную жизнь, все чины и почести за то только, чтобы воплотиться в душу семипудовой купчихи и Богу свечки ставить.
И.К. – Уж и ты в Бога не веришь?
Ч. – То есть как тебе сказать, если ты серьезно…
И.К. – Есть Бог или нет?
Ч. – А, так ты серьезно… Голубчик мой, ей-Богу не знаю… Вот, великое слово сказал
И.К. – Не знаешь… а Бога видишь?.. Нет, ты не сам по себе, ты – я, то есть я и больше ничего! Ты дрянь… ты моя фантазия!.. Оставь меня… ты стучишь в моем мозгу, как неотвязный кошмар… Мне скучно с тобой. Невыносимо и мучительно… Я бы много дал, если бы мог прогнать тебя!..
Ч. – Воистину ты злишься на меня за то, что я не явился тебе как-нибудь в красном сиянии, «гремя и блистая», с опаленными крыльями. А предстал в таком скромном виде. Ты оскорблен, во первых, в эстетических чувствах твоих, а во-вторых, в гордости; как, дескать, к такому великому человеку мог войти такой пошлый черт?.. Нет, в тебе есть эта романтическая струйка, столь осмеянная еще Белинским. Что делать, молодой человек!..
И.К. – Все, что ни есть глупого в природе моей, давно уже пережитого, перемолотого в уме моем, отброшенного, как падаль – ты мне же подносишь как какую-то новость! Нет, я никогда не был лакеем… Почему же душа моя могла породить такое лакея, как ты?
Ч. – Друг мой, я знаю одного прелестнейшего русского барчонка; молодого мыслителя, любителя литературы и изящных вещей, автора поэмы, которая обещает под названием «Великий Инквизитор».
И.К. – Я тебе запрещаю говорить о «Великом Инквизиторе»!..
Ч. – Ну, а «Геологический переворот»? Помнишь?.. Вот уж поэмка
И.К. – Молчи, или я убью тебя!
Ч. – Это меня-то убьешь? Нет уж, извини… Я и пришел, чтоб угостить себя этим удовольствием… О, я люблю мечты пылких, молодых, трепещущих жаждой жизни друзей моих! «Там новые люди, решил ты еще прошлой весной, сюда собираясь, - они полагают разрушить все и начать с антропофагии. Глупцы, меня не спросились! По-моему, и разрушать ничего не надо, а надо только разрушить в человечестве идею о Боге…
И.К. – Разрушить в человечестве идею о Боге.
Ч. –Вот с чего надо приняться за дело!
И.К. - С этого, с этого надобно начинать…
Ч. –О, слепцы, ничего не понимающие!
И.К. – Раз человечество отречется поголовно от Бога, то само собой, без антропофагии, падет все прежнее мировоззрение и, главное, вся прежняя нравственность, и наступить все новое…
Ч. – Люди совокупятся, чтобы взять от жизни все, что она может дать, но для счастья и радости в одном только здешнем мире.
И.К. – Человек возвеличится духом Божеской титанической гордости и явится Человеко-бог.
Ч. – Ежечасно побеждая уже без границ природу, волей своей и наукой, человек тем самым будет ощущать наслаждение столь высокое, что оно заменит ему все прежние упования наслаждений небесных.
И.К. –Всякий узнает, что он смертен весь, без воскресенья, и примет смерть гордо и спокойно, как Бог.
Ч. – Он из гордости поймет, что ему нечего роптать за то, что жизнь есть мгновение…
И.К. – И возлюбит брата своего уже безо всякой мзды. Любовь будет удовлетворять лишь мгновению жизни
Ч. – Но одно уже сознание ее мгновенности усилит огонь ее настолько, насколько прежде расплывалась она в уповании на любовь бесконечную… Вопрос теперь в том, думал мой юный мыслитель, возможно ли, чтобы такой период наступил когда-нибудь или нет? Если возможно…
И.К. – То все решено, и человечество устроится окончательно…
Ч. – Но так как, в виду закоренелой глупости человеческой, это, пожалуй, еще и в тысячу лет не устроится, то всякому, сознающему уже и теперь истину…
И.К. – Позволительно устроиться совершенно как ему угодно, на новых началах…
Ч. – В этом смысле ему «Все Позволено»… Мало того; если даже период этот и никогда не наступит, но так как Бога и бессмертия все-таки нет, то новому человеку позволительно стать человеко-богом
И.К. – Даже хотя одному в целом мире…
Ч. – И уж конечно, в новом чине, с легким сердцем перескочить всякую нравственную преграду прежнего раба человека, если оно понадобится. Для Бога не существует закона! Где станет Бог – там уже место Божие!.. Где стану я, там сейчас же будет первое место… «Все дозволено» и шабаш!.. Только вот, если захотел мошенничать, зачем бы еще, кажется, санкция истины?.. Но уж таков наш русский современный человечек: без санкции и смошенничать не решится, до того истину возлюбил… Ах, но это уже глупо, наконец!.. Вспомнил Лютерову чернильницу!.. Сам же считает меня за сон и кидается стаканом в сон!.. Это по-женски!.. Слышишь, лучше отвори, это брат твой Алеша с самым неожиданным и любопытным известием, уж я тебе отвечаю!..
И.К. – Молчи, обманщик, я прежде тебя знал, что это Алеша, я его предчувствовал…
Ч. – Час тому назад повесился Смердяков…
6.
И.К. – Алеша, можешь ты ко мне сейчас войти или нет? Одолжишь ужасно.
А.К. – А ты очень желал меня видеть?
И.К. – Очень. Я хочу с тобой познакомиться раз и навсегда и тебя с собой познакомить. Да с тем и проститься. По-моему, всего лучше знакомиться перед разлукой. Ты, кажется, почему-то меня любишь, Алеша?
А.К. – Люблю. Брат Дмитрий говорить про тебя: Иван – могила. Я говорю: Иван – загадка. Ты и теперь для меня загадка, но нечто я уже осмыслил в тебе. Так ты непременно завтра утром поедешь?
И.К. – Утром? Я не говорил, что утром. А что ты так беспокоишься, что я уезжаю? У нас с тобой еще Бог знает сколько времени до отъезда. Целая вечность времени, бессмертие.
А.К. – Если ты завтра уезжаешь, какая же вечность?
И.К. – Да нас-то с тобой чем это касается? Ведь свое-то мы успеем переговорить. Чего ты глядишь с удивлением? Отвечай: мы для чего здесь сошлись? Чтобы говорить о любви? О загранице? О роковом положении России? Об императоре Наполеоне? Для этого ли?
А.К. – Нет, не для этого.
И.К. – Сам понимаешь, значит, для чего. Ты из-за чего все эти три месяца глядел на меня в ожидании? Чтобы допросить меня: «Како веруеши, али вовсе не веруеши» - ведь так?
А.К. – Пожалуй, что и так.
И.К. – Ну, говори же, с чего начать, с Бога? Существует ли Бог, что ли?
А.К. – С чего хочешь, с того и начинай. Ведь ты вчера провозгласил, что нет Бога.
И.К. – Видишь ли, голубчик, был один старый грешник в восемнадцатом столетии, который изрек, что если бы не было Бога, то его следовало бы выдумать. И не то странно, не то было бы дивно, что Бог в сам деле есть, а то дивно, что такая мысль – мысль о необходимости Бога – могла залезть в голову такому дикому и злому животному, как человек, до того она свята, до того трогательна, до того премудра, и до того она делает честь человеку. Что же до меня, то я давно положил не думать о том: человек ли создал Бога или Бог человека. Задача в том, чтоб я как можно скорее мог объяснить тебе мою суть, то есть, что я за человек, во что верую и на что надеюсь, ведь так? А потому я и объявляю, что принимаю Бога прямо и просто… Но вот, что надо отметить: если Бог есть и если он действительно создал землю, то, как нам совершенно известно, создал он ее по эвклидовой геометрии, а ум человеческий, с понятием лишь о трех измерениях пространства. Между тем, находились, находятся и теперь даже геометры и философы, и даже из замечательных, которые сомневаются в том, что вся вселенная или, еще обширнее – все бытие, было создано лишь по эвклидовой геометрии, осмеливаются мечтать, что две параллельные линии, которые по Эвклиду ни за что не могут сойтись на земле, может, и сошлись бы где-нибудь в бесконечности. Я, голубчик, решил так, что если я даже этого понять не могу понять, то где же мне про Бога понять. У меня ум эвклидовский, земной, а потому где нам решать о том, что не от мира сего. Да и тебе не советую об этом никогда не думать. Итак, принимаю Бога, принимаю и премудрость Его, и цель Его, нас совершенно уже неизвестные, верую в порядок, в смысл жизни, верую в вечную гармонию. Ну, так представь же себе, я не Бога не принимаю, я мира им созданного, мира-то Божьего не принимаю и не могу согласиться принять.
А.К. – Ты мне объяснишь, для чего «мира не принимаешь»?
И.К. – Уж конечно объясню, не секрет, к тому и вел… Я хотел заговорить, Алеша, о страданиях человечества вообще. Но лучше уж остановиться на страданиях одних детей. Я, видишь ли, любитель и собиратель некоторых фактиков, записываю и собираю из газет и журналов. У меня уже хорошая коллекция. Знаешь, Алеша, у нас историческое непосредственное наслаждение истязания, бития. Вот послушай. Интеллигентный, образованный господин и его дама секут собственную дочку, младенца семи лет, розгами. Папенька рад, что прутья с сучками, «садче будет», говорит он, и вот начинает «сажать» родную дочь. Ребенок кричит, ребенок, наконец, не может кричать, задыхается: «Папа, папа, папочка, папочка!». Дело каким-то неприличным случаем доходит до суда. Нанимается адвокат. Адвокат кричит в защиту своего клиента: «Дело, дескать, такое простое, семейное и обыкновенное, отец посек дочку, и вот к стыду наших дней дошло до суда!». Убежденные присяжные выносят оправдательный приговор. Публика ревет от счастья, что оправдали мучителя. Картинка прелестная? Но о детках есть у меня и получше. У меня очень много собрано о русских детках, Алеша. Девочку, маленькую пятилетнюю возненавидели отец и мать, «почтенные и чиновные люди, образованные и воспитанные». Я еще раз положительно утверждаю, что есть особенное свойство в человечестве – это любовь к истязанию детей. Любят мучить детей, любят даже самих
