лежа в бесчувствии, пока ничего не увидит. Один только риск был, что вдруг проснется Марфа Игнатьевна. Почувствовал я это в ту минуту, только уж жажда эта меня всего захватила, ажно дух занялся. Пришел опять под окно и говорю: «Она здесь, пришла, Аграфена Александровна пришла, просится». Так ведь и вздрогнул весь, как младенец - «Где здесь? Где?» - так и охает, а сам еще не верит. «Там, говорю, стоит, отоприте!» Глядит на меня в окно, а сам еще и верит и не верит, а отпереть боится, это уж меня-то боится, думаю. И смешно же: вдруг я эти самые знаки вздумал им тогда по раме простучать, что Грушенька, дескать, пришла, при них же в глаза. Словам-то как бы не верил, а как знаки я простучал, так тотчас же и побежали двери отворять. Отворили. Я вошел было, он стоит, телом-то меня и не пускает всего. «Где она, где она? – смотрит на меня и трепещет. Ну, думаю, уж коли меня так боится – плохо! И тут у меня ноги ослабели от страха у самого, что не пустит он меня в комнаты-то, или крикнет, али Марфа Игнатьевна прибежит, али что ни есть выйдет, я уж не помню сам, должно быть, бледен перед ним стоял. Шепчу ему: «Да там, там она под окном, как же вы, говорю, не видели?» - «А ты ее приведи, а ты ее приведи!» - «Да боится, говорю, крику испугалась, в куст спряталась. Пойдите, крикните, говорю, сами из кабинета». Побежал он, подошел к окну, свечку на окно поставил. «Грушенька, - кричит, - Грушенька, здесь ты?» Сам-то кричит, а в окно-то нагнуться не хочет, от самого этого страху, потому забоялся меня уж очень, а потому отойти от меня не смеет. « Да, вот же она, говорю» - подошел я к окну, сам весь высунулся. «Вон она в кусте, смеется вам, видите» Поверил вдруг он, так и затрясся, больно уж они влюблены были-с, да весь и высунулся в окно. Я тут схватил это самое пресс-папье чугунное, на столе у них помните, фунта три ведь в нем будет, размахнулся да сзади его в самое темя углом. Не крикнул даже. Только вдруг осел, а я в другой раз и в третий. На третьем-то почувствовал, что проломил. Они вдруг ничь и повалились, лицом кверху, все-то в крови. Осмотрел я: нет на мне крови, не брызнула. Пресс-папье обтер, положил. За образа сходил, из пакета деньги вынул, а пакет бросил на пол и ленточку эту самую подле. Воротился к себе на кровать, лег, да и думаю в страхе» «вот коли убит Григорий Васильевич совсем, так тем самым худо может произойти, а коли не убит и очнется, то очень хорошо это произойдет, потому они будут тогда свидетелем, что Дмитрий Федорович приходили, а стало быть они убили и деньги унесли». Начал я тогда от сумлений и нетерпения стонать, чтобы Марфу Игнатьевну разбудить поскорее. Встала, наконец, бросилась было ко мне, да как увидела вдруг, что нет Григория Васильевича, - выбежала и, слышу, завопили в саду. Ну, тут все это и пошло на всю ночь, я уж во всем успокоен был…
И.К. – Слушай. Я много хотел спросить тебя еще, но забыл… я все забываю и путаюсь… Да! Скажи ты мне хоть это одно: зачем ты пакет распечатал и тут же на полу оставил? Зачем не просто в пакете унес… Ты когда рассказывал, то мне показалось, что будто ты так говорил, что так и надо было поступить… а почему так надо – не могу понять…
С. – А это я так сделал по некоторой причине. Ибо будь человек знающий и привычный, вот как я, например, который эти деньги видел заранее и, может, их сам же в тот пакет ввертывал и собственными глазами смотрел, как его запечатывали и надписывали, то он бы просто сунул этот пакет в карман, не распечатывая, и с ним поскорее утек-с. Совсем другое тут Дмитрий Федорович: они об пакете только понаслышке знали, его самого не видели, а вот как достали его, примерно, будто бы из-под тюфяка, то поскорее и распечатали его тут же, чтобы справиться: есть ли а нет на самом деле эти самые деньги? А пакет тут же бросили, уже не успев рассудить, что он уликой им после них останется, потому что они вор непривычный и прежде ничего явно не крали, ибо родовые дворяне, а если теперь украсть и решились, то именно как бы не украсть, а свое собственное только взять обратно пришли.
И.К. – Слушай, несчастный, презренный ты человек! Неужели ты не понимаешь, что если я еще не убил тебя до сих пор, то потому только, что берегу тебя на завтрашний ответ на суде. Бог видит, может быть я был виновен, может быть, действительно я имел тайное желание, чтоб… умер отец, но, клянусь тебе, я не столь был виноват, как ты думаешь, и, может быть, не подбивал тебя вовсе. Нет, нет, не подбивал! Но все равно. Я покажу на себя сам. Завтра же, на суде. Я решил. Я все скажу, все! Но мы явимся вместе с тобой! И чтобы ты ни говорил на меня на суде, что бы ни свидетельствовал – принимаю и не боюсь тебя; сам все подтвержу! Но и ты должен пред судом сознаться! Должен, должен, вместе пойдем! Так и будет!
С. – Больны вы, я вижу, совсем больны. Желтые у вас совсем глаза.
И.К. – Вместе пойдем! А не пойдешь – все равно я один сознаюсь.
С. – Ничего этого не будет-с. И вы не пойдете-с.
И.К. – Не понимаешь ты меня!
С. – Слишком стыдно вам будет-с, если на себя во всем признаетесь. А пуще того бесполезно совсем, потому, я прямо ведь скажу, что ничего такого я вам не говорил никогда, а что вы или в болезни какой (а на то похоже), али уж братца мол своего пожалели, что собой пожертвовали, а на меня выдумали, так как все равно меня как за мошку считали всю вашу жизнь, а не за человека. Ну, и кто же вам поверит, ну и какое у вас есть хоть единое доказательство?
И.К. – Слушай, эти деньги ты показал мне теперь, конечно, чтобы меня убедить?
С. – Эти деньги с собой возьмите-с и унесите.
И.К. – Конечно унесу! Но почему же ты мне отдаешь, если из-за них убил?
С. – Не надо мне их вовсе! Была такая прежняя мысль, что с такими деньгами жизнь начну в Москве, али пуще того за границей, такая мечта была-с, а пуще всего потому, что «все позволено». Это вы вправду меня учили, ибо много мне тогда этого говорили: ибо коли Бога бесконечного нет, то и нет никакой добродетели, да и не надобно ее тогда вовсе. Это вы вправду. Так я и рассудил.
И.К. – Своим умом дошел?
С. – Вашим руководством-с.
И.К. – А теперь, стало быть, в Бога уверовал, коли деньги назад отдаешь?
С. – Нет, не уверовал…
И.К. – Так зачем отдаешь?
С. – Полноте… ничего-с! Вы вот сами тогда все говорили, что все позволено, а теперь-то почему так встревожились, сами-то? Показывать на себя даже готовы идти… Только ничего этого не будет! Не пойдете показывать!
И.К. – Увидишь!
С. – Не может того быть. Умны вы очень. Деньги любите, это я знаю, почет тоже любите, потому что очень горды. Прелесть женскую чрезмерно любите, а пуще всего в спокойном довольстве жить и чтобы никому не кланяться – это пуще всего-с. Не захотите вы жизнь навеки испортить, такой стыд на суде принять. Вы, как Федор Павлович, наиболее, изо всех детей наиболее на него похожи вышли, с одной с ними душой.
И.К. – Ты не глуп. Я прежде думал, что ты глуп. Ты теперь серьезен!
С. – От гордости вашей думали, что я глуп. Примите деньги-то.
И.К. – Завтра же я их на суде покажу.
С. – Никто вам там не поверит, благо денег-то у вас и своих теперь довольно, взяли из шкатунки, да и принесли-с.
И.К. – Повторяю тебе, если не убил тебя, то единственно потому, что ты мне на завтра нужен, помни это, не забывай!
С. – А что ж, убейте. Убейте теперь – не посмеете и этого, ничего не посмеете прежний смелый человек.
И.К. – До завтра…
С. – Постойте!.. Покажите мне их еще раз… ну, ступайте… Иван Федорович!
И.К. – Чего тебе?
С. – Прощайте!..
И.К. – До завтра.
5.
Ч. – Послушай, ты извини, я только чтобы напомнить: ты ведь к Смердякову пошел с тем, чтобы узнать про Катерину Ивановну, а ушел, ничего об ней не узнав, верно забыл…
И.К. – Ах, да!.. Да, я забыл… а ты – это я сам… Что ты выскочил, так я тебе и поверю, что это ты подсказал, а не я сам вспомнил.
Ч. – А не верь… что за вера насилием? При том же в вере никакие доказательства не помогают, особенно материальные… Фома поверил не потому, что увидел воскресшего Христа, а потому, что прежде еще жаждал поверить…
И.К. – Слушай, я теперь точно в бреду…и, уж конечно, в бреду. Ври что хочешь, мне все равно… вот я обмочу полотенце холодной водой и приложу к голове, авось ты и испаришься…
Ч. – Мне нравится, что мы с тобой стали на «ты».
И.К. – Дурак, что ж я «Вы», что ли стану тебе говорить… Я теперь весел, только в виске болит… и темя… Только, пожалуйста, не философствуй… не можешь убраться, то ври что-нибудь веселое. Сплетничай… ведь ты приживальщик?.. Так сплетничай. Навяжется же такой кошмар!.. Но я не боюсь тебя, я тебя преодолею. Не свезут в сумасшедший дом!
Ч. – Это восхитительно! Приживальщик. Да, я именно в своем виде… Кто же на земле, как ни приживальщик?.. Кстати, я ведь слушаю тебя и немного дивлюсь: ей-Богу, ты меня как будто уже начинаешь помаленьку принимать за Нечто и в самом деле, а не за твою только фантазию.
И.К. – Ни одной минуты не принимаю тебя за реальную правду. Ты – ложь. Ты – болезнь моя… Ты – призрак… Я только не знаю, чем тебя истребить. И вижу, что некоторое время надобно пострадать. Ты моя галлюцинация… ты воплощение меня самого… Только одной, впрочем, моей стороны, моих мыслей и чувств… Только самых гадких и глупых. С этой стороны ты мог быть даже мне любопытен, если бы только мне было время с тобой возиться…
Ч. – Ты сегодня со мной гораздо любезнее, чем в прошлый раз… И я понимаю отчего – ЭТО ВЕЛИКОЕ РЕШЕНИЕ…
И.К. – Молчи про решение!
Ч. – Понимаю, понимаю… это по-рыцарски. Это благородно. Это прекрасно…. Ты идешь защищать завтра брата… и приносишь себя в жертву… Это по-рыцарски!
И.К. – Молчи… Я тебе пинков надаю!
Ч. – Отчасти буду рад, ибо тогда цель достигнута… коли пинки, значит веришь в мой реализм, потому что призраку не дают пинков.
И.К. – Браня тебя, себя браню!.. Ты – я… Сам я… только с другою рожей… Ты именно говоришь то, что я уже мыслю. И ничего не в силах сказать мне нового!..
Ч. – Если я схожусь с тобой в мыслях, то это делает мне только честь.
И.К. – Только все скверные мои мысли берешь. А главное, глупые. Ты глуп и подл… ты ужасно глуп. Нет, я тебя не выдержу… Что мне делать! Что мне делать!..
Ч. –Ты что-то сегодня не в себе… Я знаю, ты ходил вчера к доктору… Ну, как твое здоровье? Что тебе доктор сказал?
И.К. – Дурак!
Ч. –Зато ты-то как умен… Ты опять бранишься?.. Я ведь не то что из участия, а так… пожалуйста, не отвечай… Теперь вот ревматизмы пошли…
И.К. – Дурак!
Ч. –Ты все свое… а я вот такой ревматизм прошлого года схватил, что до сих пор вспоминаю…
И.К. – У черта ревматизм?..
Ч. –Почему же и нет, если я иногда воплощаюсь. Воплощаюсь, так и принимаю последствия. Я Сатана и ничто человеческое мне не чуждо.
И.К. – Как, как? Сатана… Я Сатана и ничто человеческое… это не глупо для черта!
Ч. –Рад, что, наконец, угодил.
И.К. – А ведь это ты взял не у меня… это мне никогда в голову не приходило… это странно.
Ч. – Это ново, не правда ли?
И.К. – Скажи, долго ли у меня пробудешь? Не можешь уйти?.. Ты глуп. Ты ужасно глуп… Ты хочешь побороть меня реализмом. Уверить меня, что ты есть! Но я не хочу верить, что ты есть!.. Не верю… ты ужасно глуп…
Ч. – Вот ты поминутно, что я
