“Октябрь уж на дворе...” Ой, как глупо!
Набатов, переминаясь с ноги на ногу, стоит посреди мастерской непонятый, неоцененный. А под ним уже образовалась небольшая лужица. Рытов закурил вновь и громко закашлял.
РЫТОВ (с иронией). Дурак, истинно дурак! Шел бы домой, а то тащился через весь город к Дынину: показаться. В таком виде ты его не интересуешь. Писать портрет с тебя он сегодня не станет. Для героя ты недостаточно просох.
Рытов, как котенка, за шкирку подтащил Набатова к камину. Кучин закрутился рядом с налитым стаканом.
КУЧИН (заискивающе). Как твоя книженция, старичок? Готова? Ожидаем-с.
Набатов отворачивается, шмыгает носом, его трясет.
РЫТОВ (Набатову). Ведь ты же мужик взрослый, двоих детей народил. Жена умница. Эх, какая замечательная женщина она у тебя, ядрена корень! Как терпит такое убожище?
ВЕРА. А я завидую этой девочке. Ради меня никто еще никуда не прыгал и подвигов смертельных не совершал.
РЫТОВ. Какой это подвиг? Несуразица... Он в который раз собирается совершатъ настоящий поступок — и опять в лужу...
КУЧИН (прыгает вокруг стола). Мужики, маэстрочки, не спорьте, не ерепеньтесь! Это ж Набатов! Сеня! Такой он человек причудливый, как все гении. За это его нужно только любить и уважать...
НАБАТОВ (вобрал в себя плечи, ноги почти в камине). Точно, хм... у нас уважают за недостатки. А любят за слабость ума...
ДЫНИН (нервно). ...Жалеют. Дайте переодеться человеку. (Вновь подходит к мольберту и смотрит в зеркало.) Не в ударе, не в ударе я сегодня! Нет, не то!
Вера помогает снять пиджак Набатову, затем уводит его.
КУЧИН. Семен Аркадьевич в своем репертуаре. Вы только посмотрите! Какая великая притягательная сила в нем. Хорош, ох хорош! Каков поступок! Даже сердце защемило.
Появляется Вера с Набатовым. Он в ее халате, она в джинсовом костюме. На столе присутствующие раскидывают карты.
КУЧИН (к Рытову). Коки пизари, пардон, пики козыри, помните, как у Качалова? ...Ага, у меня младшенькая, хожу. Ты, говорят, уезжаешь от нас?
РЫТОВ (поправляя карты). Интересно карты пляшут... Что за плебейская привычка повторять, что говорят. Ты, верно, имеешь только уши...
КУЧИН (размышляет вслух). Конечно, ты прав. Каков расклад... Вот тебе дамочку червовую... В союзе художников с тобой разговаривать не хотят: звери. (Яростно швыряет карту.) Понахапали, растащили все заказы: дегенераты (хлопает картой по столу). А настоящий художник — прозябай?!
Подарил бы ты мне мою картину напоследок.
РЫТОВ. Потерпи, милок, не доделал я твой портрет, не- дотянул малость.
КУЧИН. Я видел, он почти готов был. И супруга твоя, Андреевна, говорила, что конь подо мной особенно красиво получился. Как живой.
РЫТОВ. Сказал — не дописал. Прицепился как банный лист. Душа не лежит такую брехню мазать. Может, и дописывать не стану. Точка. Что ты в искусство лезешь, если портрет с конем заказал?
ВЕРА (ехидно). Реализм! Кучин — на коне?! Чапаев он, что ли? Не поверит никто. Ты, Андреич, лошадь-то живую видел? Не подходил к ней, точно. Тебя бы стошнило, чистоплюя, — от лошади потом воняет.
РЫТОВ (обрывает Веру). Эх, искусствоведы! Лошадь — это не конь совсем (машет рукой). Хотя хороший ход, ядрена корень! На лошади надобно Кучина, на лошади... рисовать!
КУЧИН. Что говорить? С кем? Кто она здесь? Натурщица. Красивая, правда...
(Вере.) Так ступай на подиум, раздевайся. Мы полюбуемся на тебя. Ведь Дынин, верно, тебя только... Ладно, ладно, молчу.
Дынин подходит к Кучину.
ДЫНИН (раздраженно). Ты работу мою выбрал для себя?
КУЧИН. Мне вот тот приглянулся (показывает на первый попавшийся).
РЫТОВ (достает из-под стола бутылку водки). А вот и сорокаградусная, старозаветная! Кристально чистая... Хм! Как душа народная. Сначала развернется... и ввысь, ввысь... А затем мордой об стол!
Водка, водка! Кто тебя выдумал?!
ВЕРА. Не принимает коньяк Россия! Слишком сложен он для местного человека.
Вера в это время, скучая, стучит по стакану горлышком французской бутылки, словно валерьянку капает.
РЫТОВ. Да!.. Пропадай... она. За наше свободное творчество в этой свободной стране, где остались еще мужики!
Выпьем вместе, в последний раз, наверное. Уезжаю от вас.
Все подходят к столу, чокаются. Кучин приставляет подаренный портрет к ножке стула вниз головой.
КУЧИН. Все-таки уезжаешь?! В Тамбов? В Питер? В Саратов?
РЫТОВ. Нет. В деревню на этот раз. Навсегда. Серьезно!
(Скручивает самокрутку.)
Решил детишек живописи учить. Мечта моя заветная. Только трудно через себя переступить, решиться. Нам кажется, что настоящее – здесь. В чем оно, где? Эй!
...Это не так. Я понял и решился. Со временем галерею художественную открою. Да. В деревне, в деревне! Пусть люди там к искусству приобщаются, к культуре.
ВЕРА. И это после академии, да с таким талантом? В деревню…
КУЧИН. Модно это сейчас. Напишут в газетах про тебя, по телевизору покажут. Как же? Решился на такое! Из города в деревню опять подалась, мол, интеллигенция. Вынудили. Не впервой. А сельская картинная галерея — дурость, показуха. Барахла псевдохудожественного много — тащи его в село, в галерею. Подижь-ты! Там все равно ничего не понимают. И не поймут! Никогда не поймут. Менталитету не хватит!
Я, пожалуй, у тебя портрет свой более выпрашивать не стану. Пусть он в твоей галерее повисит.
ВЕРА (хлопает в ладоши). Понял!
РЫТОВ (Кучину). Нет-нет. Я тебе его отдам. Сожри! Сырым!
КУЧИН. Сам говорил — доработать надо, а теперь на попятную?
РЫТОВ. Глупый он, смешной. Нельзя тебе, по правде, даже на лошади восседать. Не тот случай. (Кашляет.)
...В деревне начну жить! Работать всласть, писать по-настоящему. А на эту придворную светскую свору — тьфу! Кругом одни лизоблюды! Функционеры, бюрократы! Рвачи и вампиры! С глаз долой! ...Чтоб эта шайка-лейка глаза не мозолила. Тошно мне здесь, в этом городе, в этой стране, с этими, с позволения сказать, людьми. Скучно! Про меня сплетничают — “не попал в обойму”. А на кой мне такая обойма холостая, скажите?
ДЫНИН (недоуменно). Нудеж! Живи, ведь как живется теперь: делай что хочешь, двери всюду открыты, только выставляйся. Мы — художники, творцы! Нам ли о тусовке скулить?
РЫТОВ. Да, я творец, возможно. Ты — нет! Быть может, похож более других на настоящего, но не настоящий. Точно! Как другу говорю. Никто больше не скажет! Талант казаться у тебя есть. Таланта быть — с этим посложнее! Быть или казаться — вот в чем вопрос! Потоньше, чем у классика, вопросик.
Автопортрет твой, так и быть, приму от тебя на память. Вспомню, всплакну. Может, в галерее место найдется. Вот этот (кивает на мольберт). Хорош, мерзавец, истинно хорош! (Смеется.)
В комнату почти влетают раскрасневшиеся дети — пионеры.
ПИОНЕРЫ. Это мастерская художника Дынина?
Кто-то из них задевает зеркало, оно падает и разбивается. Дынин вскочил со стула, но тотчас сел,безразлично махнув рукой.
Вера спешно запихивает бутылки под стол. Набатов выглядывает из-за колонны.
ВЕРА (менторским, но веселым задиристым тоном). Пионеры, ну вы даете... Налетели, наследили, зеркало разбили. Как Гога и Магога! Наследники вселенского хаоса, прозванного революцией. Ох, не к добру. Зеркало разбить — не к добру (причитает она).
ПИОНЕРКА. Товарищ Дынин сам приглашал, когда выступал на вечере выпускников. Обещал подарить нашей школе свои работы для украшения и воспитательного воздействия на учащиеся массы.
РЫТОВ (с усмешкой). Во, пижон! Дарить-то что? Ребята, вы учителям скажите: на выставках все его работы. В Париже, Монте-Карле, в Мантулино.
ДЫНИН. И правда... Неудобно как-то получается. Автопортреты только и остались.
ПИОНЕРКА. Ой, какой хорошенький вы здесь! Прямо лапочка! (Показывает пальцем на картину на стене.)
ДЫНИН. Правда нравится? (Бережно снимает со стены.) Это тебе, лично. А вот этот возьмите в школу. Сгодится?
ПИОНЕРЫ (наперебой). И мне… и нам подарите, подарите, пожалуйста, у вас их вон сколько! Целая галерея. (Кто-то присвистнул.)
ДЫНИН (вяло опускает руки, говорит с грустью). Берите, коли надо.
Пионеры резво разбирают картины и, толкаясь, уходят. На стенах мастерской — всего один портрет.
ВЕРА (решительно снимает его). Ураган! Революция... Все начинаем заново! Тогда уж я себе его на память оставлю. Заслужила, поди.
Присутствующие аплодируют.
КУЧИН (встает). Вот это признание! Всенародное!
Пора топать помаленьку. По дороге еще в одно местечко забегу. К писателю Пронину.
(Он неловко поворачивается и наступает ногой на раму, стоящую у ножки его стула.) Ах!
Портрет безнадежно испорчен.
Дынин даже не посмотрел в его сторону.
Все расходятся, оставляя Дынина у окна наедине со своими мыслями.
ЗАНАВЕС
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Деревянный рубленый дом в деревне. Живописное местечко на холме. Вокруг луга и леса. Тишину и благодать этих мест изредка нарушает стук дятла и далекий шум поездов.
В углу комнаты широкий тесаный стол с подсвечником и оплывшей свечой. Набатов увлеченно пишет что-то. Дверь приоткрывается со скрипом, на вороге появляется Петрович. Набатов отрывается от письма.
ПЕТРОВИЧ (уважительно). Сиди-сиди, Сеня. Работай, дорогой. Я не помешаю. Ты бы лампу зажег. Много ли проку от свечи? Глаза спортишь. Глаза в наше время...
НАБАТОВ. Петрович, милый Петрович, в свече, может, и смысл весь. Не пишется мне без свечи... Вот, безделица вроде. А гены свое требуют. Писали мои предки, видать, много. Свеча всегда подле них горела уютно, ласково, трепетно. И мысли чудные роились в голове. Не могу без свечи.
ПЕТРОВИЧ. Гены, точно, глаза спортят. Слышь, Семен, извини, а чего у тебя написанного, готового
