смотрю — утонуть в них хочется. Это потом пошли заботы: тряпки, мебель, квартира. С платья свадебного все началось, с фаты, с куклы на капоте! Как у всех обывателей! Хотели ведь в свитерах в загс сбегать. Как с раем в шалаше?
ЛЮБА. Тяжело мне, Сеня... Материально.
НАБАТОВ (грубо). Хватит, на молоко я детям зарабатываю.
ЛЮБА. Увы, не тот у них уже возраст. Хотя...
НАБАТОВ. Сценарии всех праздников городских кем написаны? А чтобы сыты и ухожены были дети — твоя забота. Мне не-ког-да, я работаю, Люба, ночей не сплю, мучаюсь.
ЛЮБА. Набатов, ты забыл совсем про меня. Вспомни, чьи песни ты пел там, на Памире? Я никому не проговорилась о том, кто их настоящий автор. Человек, мол, один хороший. Приятно было, Набатов? Ты тоже от всех упорно скрывал имя автора. За мои песни тебя боготворили!
На днях Матроскина встретила. Помнишь, высокого лохматого рыжего парня? Он и сейчас в альплагере инструктором работает. До сих пор, говорит, поют мои песни. Мои, Набатов. А стихов я не пишу уже лет десять. Почему, Сеня? Не догадываешься? Талант пропал? Иногда ночью проснусь и плачу от безысходности. Рядом Колька больной ворочается, у Инги в школе не ладится. Папа у нас гений — его не трогай. Некогда, некогда, некогда. Я на части разрываюсь. Я тоже хочу быть гением в нашей семье. Ты отгородился от всего, от всех нас. О музе бредишь. Только она, похоже, даже к твоим героям не заглядывает?!
НАБАТОВ. А ты читала?!
ЛЮБА. Нет, Семен, долго тянешь. Пора бы отчитаться о сделанном.
НАБАТОВ (разгневанно). Перед кем? Мои пьесы...
ЛЮБА. Точнее, пьеса. Одна.
НАБАТОВ. ...Шла...
ЛЮБА. Однажды в театре.
НАБАТОВ. О, как ты жестока! (Бьет кулаком по столу, хватается за голову.)
Раздаются детские голоса, входят Инга и Коля с букетиками осенних цветов.
ИНГА (кидается на шею к отцу, целует его). Это тебе, наш дорогой, наш любимый папочка. Последние, осенние.
НАБАТ0В. Это правда, Инга, что ты надумала пойти работать?
ИНГА. Ах, это?!. А что здесь особенного, Семен Аркадьевич?! Пойду работать, жизнь узнаю лучше. Пригодится. Не предложишь ли ты мне, папуля, пойти в “институт культуры и отдыха”? Пять лет после школы потянуть с родителей — и к Дынину твоему, в натурщицы.
НАБАТОВ. He смей задевать моих друзей, мала еще.
ИНГА. Папочка милый, работать мне нужно пренепременно! Учиться вечером стану, поступлю куда-нибудь потом. Диплом заработаю — и замуж. Прощай, свободная жизнь! Правда, мам? Ты-то хоть не слушай (обращается к Коле, прижимает его к себе, затыкает ему уши ладонями).
Пойду работать. Куплю Николеньке фотик, маме — туфли нарядные, тебе, папа, галстук на премьеру и ручку с золотым пером “Паркер”, как у лауреатов нобелевских, а себе... мороженого много. На жизнь вперед!
НАБАТОВ (подходит к детям). Брось, доченька. Нам с мамой кажется, что тебе еще нужно немного поучиться в школе. У тебя так прекрасно идет английский. Твои картины, в художке говорят, да и сам Дынии даже, — просто превосходны.
ИНГА. Пап, не ври нам здесь. Тут все уже взрослые. Правда, Николенька? Вы с мамой… (Язвительно.) Да это мы с мамой! Обо всем договорились.
НАБАТОВ. Люба! Зачем? Почему?
ЛЮБА. Успокойся, папа! Ничего не случилось. Все замечательно. Пиши свою пьесу, пусть никто и ничто тебя не беспокоит.
НАБАТОВ. Это похоже на ультиматум.
ИНГА. Наш милый и немного смешной папа! Не подводи теоретическую базу. Запутаешься. Все очень просто — дочь выросла. Она вправе поступить по-своему. Как я вас всех люблю. (Берет мать и отца за руки, целует поочередно.) Помните, родители, как мы в походы ходили, песни пели, картошечку печеную ели... Места восхитительные были кругом. Река и озера, луга и леса. Лося помните!? Белочку...
НАБАТОВ. С рогами! (Все смеются.) ...О, люди! Это кощунство! Где мы, по-твоему, сейчас находимся? Эти места потрясали Тургенева, Толстого, Тютчева, Фета. Их слово и сейчас витает рядом.
ИНГА. Все так, папа. Только тогда мы были вместе, ближе. Это все (разводит руками)— твое, мое, мамино, Колино, но каждого в отдельности.
ЛЮБА. Хватит философствовать! Николенька проголодался еще в поезде.
КОЛЯ. А что значит “пища духовная”?
Все смеются. Входит Петрович с дымящимся самоваром.
ПЕТРОВИЧ. И чаек поспел, и блинов испек. Не красна изба углами.
ЛЮБА. Балуете, Петрович. Вы как домохозяйка у нас, неудобно. (Вытаскивает съестное из рюкзака.)
ПЕТРОВИЧ. Ты, Любава, не брезгуй. Я по-свойски. Старухе прислуживать привык. Она к дочери ускакала, и я словно не у дел. Это продукту никакого нет — сготовил бы посытнее. Двадцать сумок моя потащила в город: зятю услуживает. А тот ни тещу, ни их тестя, ни в грош. Тянут. Тянут и тянут.
Вы люди другие, простые как бы. Несмотря на ученость свою большую. Так дай прислужить, приятное сделать. Я словно ожил, когда Семен Аркадьевич у нас поселился. Ночью на двор пойдешь — свет в баньке горит. Загляну краешком глаза — пишет и пишет, ядрена корень. Боже, может, что великое рождается здесь, в этих стенах. Недавно я Тургенева Ивана Сергеевича почитал. Про наши места… Ладно так. “Записки охотника” называется. Поди, читали? (Люба кивает.) Тот, правда, охотником был изрядным. Сеня курицу не обидит. Словить поможет, а топором не стукнет (смеется). Интеллектуальный мужик! Любаша, ты бы почаще к нам с детьми. Тут же воздух, природа богатая, животворящая…
ЛЮБА. Спасибо, Петрович, за доброту вашу. Давайте-ка обедать! (Все усаживаются.)
ПЕТРОВИЧ (неловко уронил нож). Сейчас подскочит кто-нибудь к угощению.
НАБАТОВ. Дынин грозился с Веркой приехать, на хоромы наши полюбопытствовать, на пейзаж.
ПЕТРОВИЧ. Э, нет! Один... Мужик!
КОЛЯ. Дедушка Петрович, откуда знаете?
ПЕТРОВИЧ. Нож упал, не вилка. Сейчас точно скажу. (Протирает самовар рукавом, смотрит в него. Все настороженно, с интересом следят за ним.)
ПЕТРОВИЧ. Кажись, мужик, с мольбертом.
НАБАТОВ. Дынин?
ПЕТРОВИЧ. Погоди, Семен, Дынина я знаю, самовлюбленную балаболку. Только и знает: весьма paд вас видеть, господа, вы хорошо выглядите. Это дядя резкий, рубит прямо, не в бровь, а в глаз.
ЛЮБ А (хлопая в ладоши). Петрович, ты что, правда видишь кого?
ПЕТРОВИЧ. Сейчас и фамилию посмотрим. Нет, не говорит, но кажись, на “эр”.
ИНГА. Потрясающе!
Стук в дверь.
Входит Рытов с мольбертом. Все в шоке смотрят на Петровича.
РЫТОВ. Подавились, что ли, все разом? Привет, Петрович!
НАБАТОВ. Ничего себе! Рытов! Заходи!
ПЕТРОВИЧ (виновато). Прости, Сеня, забыл предупредить, он ранехонько заходил, пока ты по лесу бродил.
РЫТОВ. Я поработал немного. Пару этюдов успел сотворить. Здесь это просто. Хороши леса здешние. Журавлей клин видел, недалеко отсюда на лося наскочил.
ПЕТРОВИЧ. То Сенька... Хромой?! Хромой, да?
РЫТОВ. Я ж говорю, натолкнулся. Не разглядывал. Дал деру.
ПЕТРОВИЧ. Зря, лось не тронет.
РЫТОВ. Леший его знает... Скотина он, конечно, мирная, но здоров, бродяга, могуч!
ПЕТРОВИЧ. Сенька хромой! Точно, он.
ЛЮБА. Петрович, покажи нам с ребятами зверей своих знакомых.
ПЕТРОВИЧ. Дообедаем и подадимся на экскурсию. Садись, художник, наворачивай. Может, люди, придать беленькую к обеду?
РЫТОВ. Нет, спасибо, я теперь не пью. Перед тем, как объект делать, завязал.
НАБАТОВ. Какой объект?
РЫТОВ. Не шабашка. Дело настоящее. Роспись. Здесь недалеко в колхозе.
НАБАТОВ. Мне говорили, да ты не обижайся, что ты доски почета оформляешь?
РЫТОВ. Брешут, волки злые. Что за люди? Ты знаешь, Сеня, провинция у нас особенная: наверное, исторически так сложилось – ничего самим не делать и других к этому склонять, а кто настоящим делом занят — палки в колеса ставить и чернить.
НАБАТОВ. Ты прав, Рытов. Я думаю, когда человек работает по-настоящему, к нему ничего не пристанет. Ты как? Как дети?
РЫТОВ. Мои? Хотя все они теперь мои, и свои, и чужие. Вот они у меня где (бьет себя в сердце). Нарадоваться не могу. Пойдем в поля, на этюды. Они еле тащатся со своими этюдниками. Придем до места, отойду в сторонку: душа поет. Рисуют, стервецы! Как рисуют! Один меня просто повергает. Полгода кисть держит, а рука словно кем-то поставлена. А цвет как чувствует. Может, в генах ему досталось от какого-нибудь барина. Тут, говорят, кого только не бывало из великих.
ЛЮБА. Ну ладно, время дорого, мы в лес.
РЫТОВ. В добрый час, Любушка-голубушка, пока, ребятки. Петрович, Сеньку береги от Кольки. Иль ты как, Коль, к животным?
КОЛЯ. Будь спок, Рытов.
Родную природу, любимый наш край
Всем сердцем люби, береги, охраняй!
Люба с детьми и Петрович уходят.
Рытов машет рукой.
набатов. Я считаю, что гены — основа основ. Никакое образование не исправит, если здесь ничего нет (стучит пальцем по виску). Вот и смотри — сын крестьянский, а талантишко, видать, есть. Не иначе как Иван Сергеевич или Лев Николаевич постарались?
РЫТОВ. Конечно, пошловато, но верю только этому. Что образование, даже ученость. Это сумма знаний. Важен интеллект. Его нужно взращивать, развивать, лелеять. А что же в натуре? Старались наши предки, дворяне. Ты посмотри, а в семнадцатом их под корень, всех до одного.
НАБАТОВ. Эко ты загнул, барин.
РЫТОВ (подумав). Согласись, в тридцать седьмом основательно постарались. Добили последнего интеллигента.
Набатов тяжело вздыхает.
РЫТОВ. А новому откуда появиться? Собирали по крупицам, растеряли разом!
НАБАТОВ. Откуда мы такие только взялись?
РЫТОВ. Брось, Сеня. Не надо придумывать. Мы с тобой мужики.
НАБАТОВ. Нет, не мужики!
РЫТОВ. Впрочем, кто тебя знает. Я точно мужик. Постой, не ты ли утверждал, что дети твои (хохочет).
НАБАТОВ. Вот подлец, подловил
