раньше, полоса в жизни такая была. В принципе — на пользу.
Опыт разного рода нужен. Среди моих героев пьяницы есть. Как в жизни.
ДЕВИЦА. Неужели, чтобы про наркомана или пьяницу писать, нужно изведать подобные состояния?
НАБАТОВ. Ах, оставим творческие проблемы. У меня выходной.
ДЕВИЦА. Позвольте еще вопросик. В каком жанре вы работаете? Романы? Повести? Иль, может быть, пьесы?
НАБАТОВ. Как вам оказать — всего понемногу, широкий профиль.
ДЕВИЦА. Вы считаетесь хорошим писателем?
НАБАТОВ. Это смотря у кого считаюсь.
ДЕВИЦА. Трудно сейчас живется мастерам пера?
НАБАТОВ. Крепкие локти нужно иметь.
ДЕВИЦА. Опять крепкие локти!
НАБАТОВ. Вообще-то настоящее произведение всегда себе дорогу пробьет. Всегда его оценят по достоинству.
ДЕВИЦА. И напечатают обязательно?
НАБАТОВ. Не всегда. Но если это Вещь, в редакции всегда возникнут споры. Если родился спор, значит, Вещь настоящая. Если нет — дело дрянь. Рукопись долго не печатается, но автор знает: своего добился. С этим чувством можно и умереть, а книга так и не выйдет.
ДЕВИЦА. Вас, по всему видно, много издают?
НАБАТОВ. И да и нет.
ДЕВИЦА. Спорят в издательствах, рукописи ходят по рукам?
НАБАТОВ. Да как вам сказать...
ДЕВИЦА. Честно.
НАБАТОВ. Этого счастья я еще не познал.
ДЕВИЦА. Значит, вы не написали настоящей своей Вещи.
НАБАТОВ. Все гораздо сложнее.
Я, предположим, вложил в произведение душу, и оно меня воспитало в процессе работы. Это как ребенок, которому нужно посвятить жизнь. И не важно, куда поступит ваш ребенок: в университет или в ПТУ, ведь правда?
ДЕВИЦА. Конечно, по большому счету.
НАБАТОВ. Вот так, сами судите.
ДЕВИЦА. Семен Аркадьевич, дайте свою книжечку почитать.
НАБАТОВ. Почему бы нет? У меня их целый шкаф.
ДЕВИЦА. Свою.
НАБАТОВ. Надо подумать. Надо подумать.
КУЧИН. Да отстань ты от мастера, ему не до тебя. Я чувствую, как бурлят мысли в этой золотой голове, как в муках рождается новый сюжет. Может быть, в эту самую минуту! Кстати, ты Рытова видел? (Обращаясь к Набатову.) Вы теперь соседи.
НАБАТОВ. Давно не жаловал своим вниманием.
КУЧИН. Тут слухи про него разные ходят, кто во что горазд, наговаривают.
НАБАТОВ. Слухи теперь не в моде, затыкай уши.
КУЧИН. Говорят, пришел он к самому главному чиновнику со своим проектом. Эскизы показал. Тому понравилось очень. Но денег-то не было и нет. Слишком дорогая затея. Так он бесплатно, говорит, сделаю, городу подарю, только не мешайте и краску дайте! Начальник опешил, прослезился и обещал помочь. Вот так. Рытов — Человек! Как тебе нравится? Хи-хи.
В мастерскую входит Люба.
ЛЮБА. Набатов, ты слово в бездну канул. В кои веки подрядился идти в поход за молоком... и встретил симпатичных молочниц?!
НАБАТОВ. Они и впрямь симпатичные, как ты. (Улыбается.) Быстро же ты меня хватилась, женушка, — и часа не прошло.
ЛЮБА. Больно нужен ты мне, муженек, я не тебя разыскиваю, меня сюда пригласили. (Все, кроме Набатова, переглянулись.) Да, Кучин встречу назначил, что вы так смотрите?
НАБАТОВ (Кучину). Ты пригласил мою жену? В чужую мастерскую? В отсутствие хозяина? ( К Любе.) Как ты посмела?! Сюда прийти?!
ЛЮБА. Батюшки, сцена какая любопытная! Ну, ты и ревнивец!
Это и мои друзья, Семен. Ничего здесь страшного нет. Твои друзья — мои друзья.
НАБАТОВ. В самом деле?
КУЧИН. Брось, Сеня, придираться: по делу Люба пришла.
НАБАТОВ (настойчиво). По какому такому делу в дынинскую мастерскую ты ее пригласил, отвечай?
ЛЮБА (краснея). Успокойся, Отелло. Денег он мне обещал дать взаймы.
КУЧИН. Да, конечно, но это был наш секрет от тебя, Семен.
ЛЮБА. Ему невдомек, откуда жена берет деньги. Думает, что из кармана, но он не бездонный, карман-то... Сегодня на молоко последние выложила. Хоть зубы на полку. Спасибо твоим друзьям – выручают.
НАБАТОВ. Простите меня за эту глупую сцену. Человек я ранимый, тонкий, самому неприятно.
ВЕРА (передразнивая). Ути-пути-тюти!
ДЕВИЦА. Я, пожалуй, пойду, засиделась.
КУЧИН. Нет-нет. Когда еще его величество случай сведет всех этих прекрасных дам в одном доме?!! Теперь уж чайку ароматного попьем. Может, и Любаша нам сегодня споет, сыграет новенькое.
ЛЮБА. Эх, Кучин, посмотри на меня. Разве эта женщина, похожая на сухарь, униженная всепоглощающим бытом, может еще что-нибудь сочинять?
КУЧИН. Было-было, было-то как! Вспомнить есть что. Какие песни мы с вами пели! А Любины с Сеней особенно любили. Э–хе- хе. Молодость прошла. Какая молодость у нас была (задумывается). Была ли?
ВЕРА. Вы чего, черти, состарились раньше времени? Дел до конца не доделали, а к одру смертному тянетесь. Сделали, сделали-то что?
Ну-ка, Кучин, чайку своего хваленого плесни. Любаш, раздевайся, в самом деле.
Люба садится вместе со всеми, наливает чай.
Тяжелый стук в дверь. Потупив взор, медленно заходит Петрович.
ПЕТРОВИЧ (растерянно). Вот вы где! Чаи хлебаете?
КУЧИН (напыщенно). Что привело тебя сюда, в обитель муз и вдохновений, о мудрый и седой старик?
ПЕТРОВИЧ (отмахивается). Прекрати кривляться. Не с добрыми новостями я приехал. Уж простите, люди добрые, что отдых ваш нарушаю.
НАБАТОВ (вскочил). Что стряслось, дед? (Неистово трясет его за плечи.)
Петрович утирает слезы.
НАБАТОВ. С хозяйкой что-то с вашей случилось?
ПЕТРОВИЧ (всхлипывая). Да разве я бы со своим горем пришел? Стал бы искать вас по всему городу? Ишь, куда забрались — ни в одном адресе нет. Спасибо, друга вашего, Дынина, всяка собака знает.
НАБАТОВ. Да что стряслось? Говори, не медли.
ПЕТРОВИЧ (резко выдохнув). Рытова больше нету, ребятки. Вот и весь сказ.
ЛЮБА, КУЧИН, ВЕРА (в один голос). Как это нет?
ПЕТРОВИЧ. Царствие небесное. Помер. Преставился! Утонул. (Плачет.)
Какой человек, не чета... не чета!
НАБАТОВ (внешне спокойно). Не верю, не может быть. Он недавно в городе был, говорят. Большую работу затевал.
ПЕТРОВИЧ. Твоя правда. Был… Затевал. Дело всей жизни, говорил мне, та его работа. Удивительно, пошли навстречу ему. Обнадежили, красок, кистей выделили, пачку денег на аванс. Но сердце, сердце-то не на месте. Ребятишки-то его как бы сироты остались. Эти, из школы его художественной. Как их бросишь? Тут мечта его сбывается, сердце на части рвет. Суетный такой стал, все бегом, бегом.
Позавчера под вечер шел от меня вдоль реки. Пацаны там на льду баловались. Вы же знаете нашу речку — быстрая, громкая, с перекатами. А то сразу тихий омут… Вот и заладили сорванцы хоккей. На глазах у Рытова двойняшки Клавки-соседки под лед пошли. Он к ним бросился. Но ребятишки-то легонькие. Сам провалился, грудью лед ломает, а те уж на дне. Нырять стал, сумел, вытащил, покидал на лед, как котят, да сердце... Видать, не выдержало холода. Ребята рассказывают, Рытова нашего будто кто потащил туда, на дно. (Плачет.)
Утром вынесло беднягу на перекат, водолазам работы не было. А то боялись — река дикая. На утопленника не похож, здоровый, красивый в горнице лежит.
ВЕРА (с ужасом). Ужас! Плохая смерть, ужасная.
ПЕТРОВИЧ. Смерти хорошей не бывает. Но эта особенная, геройская, возвышенная, что ли... Рытов другой бы не поимел. Этот человек был особенный. Был человеком, не казался. Царствие небесное. (Крестится.)
Простите меня, люди, не сообщить весть я приехал к вам. Телеграмму послать проще. Просьбу его последнюю выполняю.
ЛЮБА. Как он смог тебе, Петрович, просьбу передать, ты что?
НАБАТОВ. Не то, деда, говоришь.
ПЕТРОВИЧ. Нет, то! Я с ума не спятил. Хотя не знаю, как добрался до вас. Страшный сон. Все о нем думаю, так и стоит перед глазами. По сну вышло все... Тебя, Семен, он хотел непременно увидеть. Третьего дня к тебе собирался, спешил, день торопил. Вот эту штуковину показать стремился. (Достает из кармана книгу.) Всю ночь, не смыкая глаз, читал он ее. Утром и мне дал посмотреть. “Осторожнее, говорит, Петрович, не затеряй! Я с работы идти обратно буду, заберу: великая книга это! И ее наш Сеня написал!”
НАБАТОВ (кидается к Петровичу и выхватывает книгу). Что ты буровишь, дед! Умом тронулся? Что несешь?
ЛЮБА (перехватывает книгу, разглядывает ее). Нет, Петрович, ты не в себе! Автор другой здесь указан! Посмотри, посмотри, Петрович.
ПЕТРОВИЧ. Да уж вижу, не ослеп, поди! Рытов, пуще того, совсем умницей был. Доказывал мне, ругался, мол, набатовская эта книжка, набатовская.
КУЧИН (подходит изумленный, как журавль, перебирая ногами). Ну-с, дайте-кось, сюда. Вот фамилия автора.
...Шма-ров (читает по слогам).
Петрович трясет Набатова за рукав. Набатов жадно листает книгу.
ПЕТРОВИЧ (убеждая). Семен, дорогой, не тронулись мы о Рытовым. Ты сам мне рассказывал про книгу эту (тыкает в нее пальцем).
Каюсь, не верил я по простоте душевной.
Боже, тебе не верил!
НАБАТОВ (кричит, разобравшись). Не может быть... Быть этого не может! Неужели?.. Боже мой!? Невероятно! Моя, моя!
КУЧИН. Рехнулись, что ли?
ПЕТРОВИЧ (продолжает сквозь слезы). Он книжку эту случайно увидел в нашем магазине при станции, значит. Плечищем-то своим могучим полку случайно зацепил. Когда книжки подбирал с пола, раскрылась именно эта. Шутки бесовские! “До боли родным, знакомым, — говорит,— повеяло”. Тут же присел, на пороге, и стал читать. Дотемна не оторвался. Я подумал, спятил, когда увидел его у магазина. А тут! “Набатова, книга, — твердит,— и точка!”.
Представляете! Казалось бы, что ему до нее. А он мне, сердешный, втолковывает: “Не важно, по большому счету, старик, чья
