плакал от безысходности: «Карина, доча моя, доча моя, доча...».
Это был тот самый, убитый горем от невозможности помочь своей дочери, отец. Руки его были расцарапаны в кровь, черные разбухшие пальцы с ногтями, вырванными с мясом. Рядом стоял его уже бесполезный работяга «Камаз». Кранов и спасателей вокруг не было. Полдома, скорее, почти всё, что от него осталось, растащил он тросами на мощной машине. И бензин кончился, и силёнок у «Камаза» не хватило для такой адовой работы. Нашел всю свою семью: тело красавицы жены Наргизы, маленького сына Рафаэля, тёщи Этери, дедушки Шаварша. Соседей нашёл всех. Двадцать тел разложил он в ряд у старого тополя. Только он, вековой тополь теперь и остался, как единственная замета его бывшей жизни и дома, в котором некогда поселилось счастье.
Всё проходит. Но разве зарастут такие раны в сердце человека?..
Мы откупорили мой «Ахтамар» и тихонько выпивали, поминая погибших.
Поезд набирал ход. Чёрный эгрегор горя людского медленно растворялся с каждым километром. Пассажиры, ещё пару часов назад молчаливые и печальные, вдруг повеселели, разговорились, рассказывали вовсю анекдоты про «минерального секретаря» Горбачёва, выдвигали свои, самые невероятные версии о причинах землетрясения.
Я узнал о трагедии, как и все советские люди, из телевизора. Первые кадры впечатляли! Боже мой! Какой ужас! Какими словами мы ещё могли выразить свои чувства?
Реальность оставила меня без слов... Сказать «страшно» - ничего не сказать. Сравнивать? С чем? С ядерной войной? Нет! Просто силы природы… За что, Господи?!..
Невероятно, но всё, что доселе было цветным, - мебель, обои, ковры, домашняя утварь, - в момент разрушения превратилось в бесформенную серую массу. Тучи пыли стояли над серыми кучами обломков. Толстая подушка серой пыли как пудра лежала на всех дорогах, заполняя собой огромные выбоины, оставленные тяжёлой техникой спасателей и прежним гражданским разгильдяйством.
Я поселился у знакомых спасателей с орловщины, в полуразрушенном здании завода крупных панелей, в помещении красного уголка, под новеньким массивным бильярдом.
- А ты парень не промах! Нашёл себе «безопасное» местечко, - подтрунивали надо мной мои новые соседи. Одна стена в этом помещении просто висела на каких-то проволочках, приоткрывая прекрасный вид на звёздное небо. Зияющую дыру во Вселенную мы, конечно, периодически затыкали бушлатами, матрасами, брезентом, но постоянные маленькие ночные землетрясения всякий раз сваливали это барахло на ледяную землю. Было даже забавно. Спишь и сниться тебе, что твой поезд волокут куда-то не в ту сторону: это твоя раскладушка поехала! И по бильярду шары так и скачут. Несколько раз в лузу за всё время!
Дневальные неустанно следили за буржуйкой, но под утро волосы всё равно примерзали к трём новеньким матрасам, которыми я тогда укрывался. По иронии судьбы в соседнем помещении была испытательная лаборатория. На экспериментальном прессе испытуемый куб из свежеизготовленной панели рассыпался в пыль. Кто отвечал за качество многоэтажных карточных домиков?!
- Смотри, журналист, какой бетон «классный»! - обратил моё внимание Гоша, строитель по профессии, примчавшийся одним из первых к месту трагедии и сколотивший знаменитую бригаду в округе. - Вот из этого дерьма кучу домов и налепили! Суки, цемент весь украли! И где теперь этот замечательный город, - ты видел!
Днём было солнечно. И, казалось, тепло. Так только в горах бывает. Свет преломлялся в пыли и делал метафизически ослепительной картину разрушений. Ночью до 25 мороза! Над местностью на фоне насыщенного фиолетового неба стояли тугие дымы от тысяч костров и буржуек. Словно стан необъятной орды готовился к утреннему бою.
Поначалу у выживших было ощущение, что жертв много больше, - «погибли почти все»! Тотальная растерянность. Казалось, надежда покинула народ. Но вскоре развалины городов стали похожими на разбуженные муравейники. И люди всё приезжали и приезжали на помощь, пожалуй, впервые со всего мира.
Скопления тысяч гробов на площадях и стадионах: малиновых, красных, чёрных, простых и дорогих «необычно» смотрелись на сером городском пейзаже.
- Да не нужны нам больше гробы, поймите! Не нужны, слышите меня, лес, арматуру везите, цемент нужен! - в сердцах орал городской чиновник в телефонную трубку, когда я зашёл в горком партии отметить командировочное удостоверение.
Вереницы грузовиков шли по раздолбанным дорогам Армении. С мусором, тем, что составляло некогда радости жизни. С человеческими телами к бесконечным свежим парящимся траншеям вместо могил. С грузами для будущей новой жизни.
«Минуту тишины» уже не объявляли. Никого уже в живых не осталось под обломками. Проходя мимо развалин, я несколько раз прислушивался к звукам смерти. Мусор методично осыпался с покосившихся верхних этажей на клавиши разбитого, зажатого обломками пианино. И это было «настоящей мелодией ада».
Трагедия, её подробности, никого не оставляли равнодушными. Но человек, видимо, ко всему привыкает. То, что казалось поначалу шокирующим - кровь, трупы, грязь, - вдруг становилось обыденным. И это помогало людям делать любую, даже самую жуткую работу. После Армении я понимаю, как могут всё ещё жить, строить, любить люди в эпицентре человеческого горя.
- Вот и снег появился! Смотрите, снег! - как ребёнок обрадовался Арам, увидев из окна поезда кипенно белые снежные сугробы на горном перевале.
- Разбудил, бесяка! Что у нас, у вас там снега не было, что ли?! Ещё как был! - укорил его Юрич, сожалея о нечаянной побудке. - Думал, хоть отосплюсь в дороге! А он - снег, снег!
Вот люди!
Арам виновато посмотрел на меня, выползающего из-под простыни.
- Там он серый, не цветной у нас был. А здесь, - смотрите! Девственный, чистый с десятками оттенков!
- Двести пятьдесят шесть оттенков у серого, если быть точным! - заметил я.
- Ой, смотрите, мандарины, апельсины прямо у дороги! Это ж надо! Это ж рай земной! Ой, море, смотрите, море появилось! - закричал он радостно на весь вагон.
Люди высыпали в коридор и стали любоваться внезапно открывшейся им природной картиной.
- Романтик Арам, как ребёнок, честное слово, - улыбнулся я и пошёл смотреть сквозь запотевшее окно на любимое Чёрное море.
Лицо Арама вновь стало печальным.
Он стал рядышком и смотрел, не мигая, в божественную синеву.
- Они там? Как ты думаешь, Саша-джан?..
- Конечно, Арам... Смотрят на нас и тихонечко радуются. Всё уже у нас хорошо, на Земле... И жизнь продолжается.
- Нет, нет! Моя жизнь... Не знаю... Как теперь и зачем мне жить?
- Эх, трудный вопрос, философский. Но, вероятно, нужно.
- Кому нужно?...
- Ты же, когда нашёл своих, не повесился, не застрелился, не запил, не уехал... Помогал другим людям, как мог. На руки твои только посмотреть, и всё будет ясно. Живёшь! Для других. Понимаешь, видимо, это и есть главный закон такой - человеческий.
Арам застеснялся своих рук и спрятал их под свитер.
- Мне говорили, что там времени не существует! Может, это правильно? Вот я когда умру, они там меня тотчас встретят. Будто и не было разлуки и ничего плохого не было. Представляешь, не ждут, а сразу со мной встретятся. В миг ухода.
Я вспомнил своего самого любимого человека - дедушку Павла Петровича. И так стало хорошо от этой прекрасной догадки.
Арам вернулся в купе и вытащил из кармана бушлата жёлтенькую растрёпанную книжонку.
- Вот, книжка любимая моя, моих детей. Смотри, тут по-армянски написано, называется она «Тридцать три Насреддина». Теперь она священная для меня. Всё, что смог уберечь. Про любовь.
- Детская и про любовь? - удивился я, всматриваясь в непонятную армянскую вязь.
- Ну да. Что, не бывает так? Все хорошие книги как раз про любовь.
- Интересный ты человек! Я тебе тут пытаюсь нужные слова подобрать, а ты сам кого хочешь жизни научишь.
Арам виновато улыбнулся и зачесал свою неухоженную бороду.
- Сбрить придётся перед Ростовом. Жизнь свои условия ставит. Дилемма. Нельзя ещё бриться. У нас траур сорок дней...
Да, все мужчины, которых я только мог видеть в Спитаке и Ленинакане, были небритыми! Абсолютно все. Я тогда ещё подумал, что и у нас, - русских, вероятно, такое же правило есть. Может, мы в слишком уж светском, нехристианском государстве живём?
Первым бородачом, с которым я познакомился ещё в аэропорту, был таксист по имени Баграт.
- Давай отвэзу, брат. Куда тэбе везти?
- Меня? - растерялся я, - туда, где землетрясение...
- Понятно, брат. Только тут на всей земле землетрясение. Поехали.
Я остановил его на площади у разрушенного старинного храма.
- Ты, дорогой, будь аккуратным. У домов не ходи близко. Тут ещё падать может всё. Страшное дело эти... как их?.. Афтершоки! Ну маленький, понимаешь, такой зэмлетрясения, до сто раз в день даже!
- Трясёт? Даже сейчас? Ужас!
- А ты как думал, брат?! Это официальные сводки. Ты сам убедишься.
- И как это, переносимо? - полюбопытствовал я, хотя пару раз испытал на себе отголоски югославских землетрясений. Люстра тогда забавно качалась и графин ездил по столу.
- Свыклись, брат. Реакция есть - стопор на доли секунды, расширяющийся зрачок и... работаем дальше. Бог, видно, обиделся на армян. Иначе зачем такое, слушай! Кстати, что в Москве говорят? Может, оружие какое для подземной войны испытывали?! Этот, пятном меченый, «минеральный секретарь» - хлипкий гад! Не доверяю я ему! Страну погубит, попомни моё слово!
Я достал деньги из кофра с фотоаппаратом.
- Как тебя зовут, дорогой? - поинтересовался бородач.
- Александр.
- Спасибо тебе, дорогой Александр! За то что приехал! Денег, не обижай, Саша-джан, не нужно. Я от чистого сердца. Всё, чем могу...
Залитая солнцем площадь. Пугающее безмолвие. Странная апокалиптичная картина, а солнце пышет вовсю! Я стоял, оглядываясь по сторонам, и словно на чужой покинутой пыльной планете не решался сделать первый шаг. Достал свой, повидавший многое, но не такое, «Никон».
Навстречу в лёгонькой кожаной куртке нараспашку розовощёкий
